– Какие?
– Такие! Ты можешь просто отключиться – и всё тебе будет похую: и срок, и режим, и администрация лагерная, и козлы вонючие, и конвойные… Можешь вообще, в натуре, превратиться в энергетическую сущность – Нагваль и спрыгнуть с тюрьмы, словно и не было тебя здесь никогда…
– Хуйня какая-то…
– Да ты почитай, почитай. Этому учиться надо. Зато если просечёшь тему и научишься…
И Тарас начал читать Кастанеду. И чтение, как ни странно, его увлекло. Через некоторое время он уже вовсю пытался остановить внутренний диалог и освоить Видение, но, конечно, у него ничего не получалось. За весь прошлый срок не получилось… И всё же кое-чему он научился. Например, Отрешённости, которая для него заключалась в умении отключаться во время бесконечных шмонов, пересылок, оформлений или отсидок в ШИЗО… Мозг его в такие моменты словно врубал аварийный режим и снижал уровень мыслительной деятельности и восприятия. Это позволяло меньше чувствовать боль и лучше переносить стресс…
– …Ты! – Тараса ткнули в бок дубинкой, заставив развернуться, – к столу, быстро!
За столом сидел шнырь из «козлов», который заполнял бумаги.
– Фамилия, имя, отчество, статья, срок… – заученно начал перечислять он Тарасу.
– Не по масти мне с тобой, сука, разговаривать… – начал было Тарас, но тут же получил резиновой дубинкой по почкам от стоящего позади конвоира.
– Кузьмин Тарас Борисович, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, статья сто пятьдесят восьмая, часть третья, срок – семь лет лишения свободы…
– В оперчасть его! – скомандовал милиционер, сидевший за соседним со шнырём столом.
Тараса по длинному мрачному коридору отконвоировали в оперчасть, где его встретил кум – начальник оперчасти – сухой, невысокий мужичок с невыразительными равнодушными глазами. На столе перед ним стояла пепельница в виде черепа, очевидно, сделанная местными умельцами из числа заключённых, а также лежала папка с личным делом Тараса. Кум осторожными мягкими движениями выудил сигарету из пачки «Мальборо», прикурил, крепко затянулся, неторопливо выпустил облачко дыма, смахнул пепел в череп.
– Тарас Борисович, – начал он, вертя сигарету в пальцах, – долго разглагольствовать не буду, вы и сами всё знаете, не в первый раз за забором… – кум посмотрел на Тараса, тот отвёл глаза. – Для порядка всё же спрошу: сотрудничать будете?
Тарас медленно мотнул головой. Идти в «козлы» ему было не с руки. Он примерно предполагал, чем закончится этот разговор, поэтому загодя начал отключать Первое внимание, стремясь скорее перейти к фазе Второго.
– Ну, я так и думал. В отрицалово, значит, уходите. Ну что ж…
Кум замолчал, спокойно докурил сигарету, затушил её в пепельнице. Затем встал со своего места, обогнул стол, приблизился к Тарасу. Умелым, почти незаметным движением выбил стул из-под него, Тарас рухнул на пол. Услышал, как позади открылась дверь и в кабинете кума появилось двое или трое фсиновских милиционеров. Тут же на него обрушился град ударов…
Били недолго – минуты от силы три, но сильно и умело, вкладывая душу, что называется. Под конец избиения Тарас почти отключился, чувствуя, как переходит от телесной фазы к фазе светящегося сгустка. В этот раз у него почти получилось.
…То, что дон Хуан пытался победить или, вернее, подавить во мне, было не моим разумом как способностью рационально мыслить, а моим вниманием тоналя или моим осознанием мира здравого смысла. Ла Горда объяснила, почему он так этого добивался. Повседневный мир существует только потому, что мы знаем, как удерживать его образы. Следовательно, если человек оставляет внимание, необходимое для поддерживания этих образов, то мир рушится…
Закончив наносить удары, милиционеры рывком подняли Тараса с пола, поставили на ноги, затем с молчаливого одобрения кума вывели из кабинета оперчасти. Тарас плыл, влекомый ими, словно в тумане…
– …Всё будет нормально, братан, не ссы, – говорил Митяй, сидя на трубах позади рынка «Юнона». – Хозяева на даче, приедут не скоро. Работать будем ночью, соседи не увидят. Дело верное – говорю тебе…
Так Тарас шёл на свою первую кражу…
После «внушения» в оперчасти Тараса, как положено, определили в карантин. Напоследок дали напутствие, чтобы «хорошенько подумал».
Сидя в карантине, Тарас вновь и вновь возвращался к Кастанеде: читал, затем пробовал остановить внутренний диалог. Он проникся тем, что ему в своё время говорил Толя Палый, и теперь действительно верил, что вслед за остановкой внутреннего диалога последует полная остановка мира. Он сможет разрушить стены тюрьмы, как только освободит сознание от её образа…