– Хорошо. Одним шакалом меньше.
Так в обнимку они прошли метров десять, отделявшие их от стоянки. Срезали путь по жухлому газону, остановились под фонарём, разлившим по выщербленному асфальту свой тусклый свет. Полковник отпустил Перфильева, полез в карман за ключами. Его люксовый внедорожник чёрного цвета стоял тут же, глядя в ночь пустыми глазами выключенных фар. Перфильевская машина была припаркована чуть поодаль. Нажав кнопку выключения сигнализации, Жирнов сказал капитану:
– Теперь всё ровно будет. Этот шакал мне поперёк горла был, больше не помешает. Работа пойдёт, деньги потекут. Так что жди, скоро дам знать.
– Хорошо.
– Ну, бывай, Саша, – полковник протянул растопыренную ладонь, – если закроешь этого архаровца лет на десять – на майора рапорт подадим, заслужил.
– Спасибо, товарищ полковник, – Перфильев пожал скользкую полковничью руку, – закрою – никуда не денется…
Жирнов залез в свой внедорожник, хлопнул массивной дверью. Полковник сам всем своим видом напоминал танк, прущий напролом, – и машину себе приобрёл соответствующую. Правда, не совсем соответствующую официальному заработку, что, конечно, могло вызвать вопросы, но Перфильев знал: у Жирнова всё схвачено на самом высоком уровне. Не докопаются даже «фэбэсы», с которыми, впрочем, полковник тоже водил дружбу.
Взвизгнув шинами, чёрный внедорожник сорвался в ночь. Перфильев проводил его взглядом, затем пошёл к своему автомобилю – серому «Хендай Солярис», взятому полгода назад в кредит. С кредитом, правда, он рассчитывал разобраться уже в ближайшие месяцы – если пойдёт их общее с полковником дело. А оно пойдёт, потому что главного конкурента Перфильев сегодня собственноручно устранил. Барыгу уже наверняка оформляли в ИВС – там ему и место.
С этими мыслями он сел в салон автомобиля, завёл его и, включив радиостанцию с русским роком, тронулся в направлении дома. По радио как раз заиграла песня «Небо славян» его любимой группы «Алиса».
Перфильев сидел за столом на кухне и задумчиво хлебал щи из квашеной капусты, время от времени поглядывая в телевизор, где показывали вечернее ток-шоу. Рядом расположилась супруга Аня, которая успела поужинать до его прихода, и теперь обихаживала вернувшегося со службы мужа.
В телевизоре обсуждали экономическую ситуацию в соседней стране.
– Может, переключим? – спросила Аня, – там Малахов скоро…
– Да ну этого педика, – Перфильев махнул рукой с зажатым между пальцев надкусанным ломтём ржаного хлеба, – опять будет выяснять, кто там от кого забеременел?.. Давай лучше людей умных послушаем, – он кивнул в сторону телевизора.
– Далась тебе эта политика… там одну Украину да Запад обсуждают.
– Правильно. Потому что это наши главные геополитические конкуренты. Враги даже…
– Ну, не знаю, у нас у Полины родственники в Житомирской области живут – так она к ним не так давно ездила, говорит: нормально на Украине к русским по-прежнему относятся. Простые люди во всяком случае.
– Пусть твоя Полина во Львов съездит – посмотрим, как она потом запоёт.
– Ой, можно подумать, там фашисты круглыми сутками факельные шествия устраивают…
– Это тут при чём, дура? Что ты мелешь? Я тебе про то, что никогда эти западенцы русских не любили, всегда нам худа желали… Ещё с каких времён!.. Да что тебе бабе объяснять!.. Эх…
Капитан негодующе звякнул ложкой, стараясь подавить приступ внезапно нахлынувшего гнева, затем кинул недоеденный хлеб в остатки супа, отодвинул тарелку от себя.
– Ну вот, весь аппетит пропал.
Аня почувствовала, что сказала лишнего, – замолчала. С виноватым видом подхватила со стола тарелку с плещущимся в бульоне куском хлеба, побежала в туалет – выливать. Вернувшись, поставила пустую тарелку в раковину, скользнула к мужу:
– Ну, извини, пожалуйста. Не моё это дело. Пусть политикой занимаются те, кто в ней разбирается… А я лучше помолчу. Ты на работе, наверное, устал сегодня?
Перфильев молча кивнул.
– Пюре, может, с котлеткой тебе разогреть?
– Не хочу, спасибо.
– Ну, чаю хоть попей.
– Чаю можно, – ответил Перфильев, протягивая руку к пульту, чтобы прибавить громкости: в ток-шоу как раз дали слово депутату Госдумы – известному оратору и завсегдатаю телевизионных эфиров, не скупящемуся на крепкое словцо.
Аня поставила перед ним чашку, плеснула в неё заварки, затем залила кипятком. Депутат в телевизоре сходу принялся разносить оппонентов в пух и прах. Перфильев потянулся к сахарнице.
В это время в комнате заиграла музыка, немного приглушаемая бетонной перегородкой, затем скрипнула открывающаяся дверь, и музыка стала ощутимо слышнее: завибрировал гулкий бас, раскатисто застучала бочка. Из коридора музыка потекла на кухню и уже через несколько секунд заполнила её всю – в дверном проёме показалась дочь Перфильева, Лена, чей подростковый протест против взрослых в последнее время достиг своего апогея, выражаясь, в том числе, и в прослушивании музыки на оглушительной громкости, зачастую назло родителям. Из портативной колонки послышался голос известного рэпера Моргенштерна, который полностью заглушил телевизионного оратора.