Пять метров расстояния, четыре, три… Два… Один.
Сквозь колдовство и магию, пропитавшие землю и воздух в этой части города, не могли пробиться даже самые настырные любители угасающих белых ночей: от великого памятника работы Паоло Трубецкого, что на Миллионной улице, – до Пантелеймоновской церкви, от Инженерного замка – до набережной Невы – никого народу, ни одного бодрствующего свидетеля в окнах – только эти двое. Да, и еще анаконда Аленушка свернулась в полуметровое колечко у подножия исполинской вазы на берегу пруда: ей приказано не вмешиваться, и она безмятежно выполняет приказ. И еще два существа не спят и догадываются о происходящем: паук Ленька и ворон Мор. Но они надежно заперты в квартире, и даже феноменальные боевые способности обоих не в силах преодолеть защитную мощь окон, дверей и стен, так что и Мор, и Ленька до краев наполнены беспокойством, но вынуждены терпеть и ждать, пока Денис не сжалится и не освободит их, позволив быть при нем неотлучно, как это и положено им, его защитникам и любимцам.
Что сказать? Что ему нужно такое сказать, чтобы он понял… Чтобы он знал, что ничто не обращается вспять, что маму не воскресить вне зависимости от того, раскается ли он, убивший ее, или будет прощен мною, не отомстившим за мать… Объяснить ему, да заодно и себе, что на фиг нужны все эти чудеса и моща в рукаве, если оба мы как марионетки движимы судьбою, роком, предрассудками старших и неутоленной любовью к родителям, а сами не властны ничего изменить, кроме как и впредь умножать и без того длинный счет взаимных кровавых претензий. Ведь он ровесник мне, и взгляд у него отнюдь не даунский; мы вполне могли быть невидимые приятели по Интернету, и уж почти наверняка у нас есть общие знакомые… Неужели не дано нам преодолеть воздвигнутых не нами барьеров. Да не может быть такого, просто не мо…
Над городом раскатилось глубокое синее небо. Позолота Спаса на Крови и шпиль Петропавловки подтверждали: солнце восходит, и нет ему поблизости тупых атмосферных преград, все абсолютно чисто. Но в безупречно прозрачном небе вдруг вспыхнул яростный гром: странно одновременные свет и звук, случайная зарница, наверное.
Жезл словно бы сам среагировал на резкий взмах кисти рыжего незнакомца: стремительно высунул длинное острое жало и с силой влетел в грудную клетку его, напротив Лехиной правой руки. Денис попытался было ощупать витой, нагретый Лехиными ладонями ствол, но сморщился от непереносимой боли, потерял равновесие и начал медленно падать навзничь… Леха, немой от ужаса и ярости, потрясенно следил за тем, как жезл задымился, сначала у самой раны, которая уже дала первую струйку крови, потом все ближе и ближе к набалдашнику… Исчезли звуки и краски из этого мира, только наискось зависшее тело над водой, да замершие комья дыма, да багровая веточка с красными ягодками крови… Набалдашник взорвался оглушающим синим пламенем, под пару небесному… и краски вернулись в мир, вместе с движением и звуком. Ледяная дорожка лежала на месте, подвластная не огню и лету, но одной лишь воле создавшего ее; на месте был и Леха, живой и невредимый… Но не было нигде жезла, подарившего окончательную победу своему последнему владельцу, и не было рыжего паренька, лютого врага, минуту назад стоявшего перед Лехой и готового что-то сказать ему или, наоборот, выслушать его…
Леха брел напрямик, по воде и суше, по спасенному миру, через пруд, Лебяжий канал, Марсово поле, вдоль по набережной Невы. Он ничего не видел и не слышал, он ничего и никого не хотел видеть и слышать, он просто тупо шел, и в груди его неровно и нехотя стучало – в один миг и на века постаревшее сердце…
– Командир, куда путь держишь? На такси, может, ближе будет?
Леха непонимающе поднял голову. Что за хрень? И этот туда же…
– А бензину хватит?
– Хоть до Луны, если надо будет.
– Знаешь фамилию этого чувака?
– Х’эх… Франклин, вестимо.
– Подарю обоих возле деревни Черная, Псковской губернии…
– Поехали… Надо только будет быстренько заправиться…
Уже далеко за городом Леха выкарабкался из ступора: помогла лютая злоба, навеянная прочитанными мыслями разбитного таксиста. Леха пригляделся повнимательнее: точно, суккуб, причем мужик (в последние десятилетия подобные дикости все еще редки, но уже утратили статус исключительности. Прим. авт.), везет его на обед, в качестве основного блюда… Леха прикрыл глаза. Ладно, тогда подправить суккубовы замыслы на чуть-чуть, чтобы аппетит в нем проснулся уже в родных лесах, возле деревни… Леха отлично представлял, что и как будет дальше, знал и то, что суккуб, когда все вскроется, не возьмет его на жалость и предсмертные мучения его будут воистину велики, в компенсацию теперешнему веселью-предвкушению…