Джордан наклонился поближе к зеркалу, проверяя, хорошо ли выбрит. Ему не терпелось поскорее увидеть Александру, и, заранее радуясь встрече, он широко улыбнулся камердинеру и, что бывало весьма редко, даже соизволил пошутить:
– Ну что, Мэтисон, как вы думаете, не испортит моя физиономия аппетит леди?
Бедняга Мэтисон, терпеливо стоявший за спиной герцога с безупречно сшитым черным фраком наготове, был настолько потрясен необычайно игривым настроением своего обычно сдержанного хозяина, что дважды откашлялся, прежде чем пролепетать:
– Осмелюсь сказать, ее светлость – дама исключительно утонченного вкуса и не может не восхититься вашей внешностью сегодня вечером!
Губы Джордана дрогнули при воспоминании об «утонченной» молодой жене, устроившейся на ветке с удочкой в руках.
– Скажите, Мэтисон, – поинтересовался Джордан, натягивая фрак, – какого цвета розы на садовой арке?
Окончательно растерявшись от столь резкой смены темы Мэтисон тупо повторил:
– Розы, ваша светлость? Какие розы?
– Вам просто необходимо жениться, – заметил Джордан, наградив ошалевшего слугу братским хлопком по плечу. – Вам приходится куда хуже, чем мне. По крайней мере я знаю, какого цвета…
Он осекся от неожиданности – в дверь громко заколотили, и послышались вопли, очевидно, весьма взволнованного Хиггинса:
– Ваша светлость! Ваша светлость!
Жестом отпустив Мэтисона, Джордан устремился к выходу, распахнул дверь и рассерженно уставился на запыхавшегося дворецкого:
– Какого дьявола вы так вопите?
– Это… это Нордстром… лакей, ваша светлость, – прерывающимся голосом произнес Хигтинс и – о чудеса! – осмелился потянуть Джордана за рукав!
Вытащив его в коридор, дворецкий бессвязно забормотал:
– Я сразу же сообщил мистеру Фоксу, в точности как вы приказали сделать, если случится что-то необычное. Сразу же. Он велел мне никому больше не говорить, так что только Джин, судомойке и мне известно о печальном происшествии, которое…
– Немедленно успокойтесь! – рявкнул Джордан, уже шагнув к покрытой красным ковром лестнице.
– В чем дело. Фокс? – осведомился он, сев за письменный стол и едва дождавшись, пока сыщик устроится напротив.
– Прежде чем я объясню, – осторожно начал Фокс, – необходимо задать один вопрос, ваша светлость. Кто держал в руках графин с вином, лежавший в корзинке для пикника, с того момента, как вы отъехали от дома?
– Вино? – повторил застигнутый врасплох Джордан. К чему этот странный разговор, ведь до этого речь шла о лакее? – Моя жена… когда наливала мне бокал…
Странное, почти печальное выражение омрачило на мгновение лицо детектива, но тут же исчезло.
– И вы пили его?
– Нет. Случайно пролил.
– Понятно. И ваша жена, конечно, тоже не пила?
– Нет, – коротко ответил Джордан. – Похоже, я единственный, кто может вынести его вкус.
– Вы останавливались где-нибудь по пути? Оставляли корзинки без присмотра? В конюшне? Каком-нибудь коттедже?
– Нигде, – отрезал Джордан, спеша поскорее закончить бессмысленный разговор и присоединиться к жене. С каждой минутой он все больше злился на непредвиденную задержку. – Какого черта вам нужно? Мне казалось, вы хотите поговорить об одном из лакеев… некоем Нордстроме.
– Нордстром мертв, – резко объявил Фокс. – Отравлен. Я сразу заподозрил, в чем причина, стоило Хиггинсу меня позвать, и местный врач, доктор Денверс, подтвердил это.
– Отравлен, – медленно повторил Джордан, не в силах поверить, что подобное произошло в его доме. – Но как, во имя Господа, подобное могло случиться?!
– Единственная случайность во всем этом деле – несчастная жертва. Яд предназначался для вас. Я виню себя за то, что не поверил, будто убийца может осмелиться предпринять очередную попытку в вашем же доме! Некоторым образом именно я повинен в смерти вашего лакея.
Джордан, как ни странно, прежде всего подумал о том, как был несправедлив к Фоксу. В противоположность первому впечатлению он был теперь склонен верить, что Фокс, скорее, не столько стремится вытянуть побольше денег, сколько всеми силами старается защитить жизнь тех, кому служит. Но тут он наконец осознал, что кто-то пытался отравить его в собственном доме. Невыносимая, отвратительная мысль.
Да этого просто быть не может!
– Что заставляет вас считать, будто покушались на меня?
– Прежде всего яд подсыпали в графин с портвейном, к которому никто, кроме вас, не прикасается. Сам же графин оказался в корзинке для пикника. После вашего возвращения корзинки отнесли на кухню, где их распаковала судомойка по имени Джин. При этом присутствовал Хиггинс и, увидев прилипшие к графину травинки, решил, что такое вино не подобает подавать на стол вашей светлости, поскольку какой-нибудь мусор или стебельки могли попасть и внутрь. Насколько я понимаю, здесь, в Хоторне, следуют обычаям общества, предписывающим, чтобы все не выпитое за обедом вино было отдано дворецкому?
– Совершенно верно, – сдержанно произнес Джордан. Фокс кивнул:
– Именно это мне и сказали, но я ожидал подтверждения. В соответствии с этим обычаем вино перешло к Хиггинсу. И поскольку тот не выносит именно этот сорт, он подарил его Нордстрому, лакею, чтобы отпраздновать радостное событие – вчера Нордстром стал дедушкой. В четыре часа Нордстром отнес графин в свою комнату. В семь он был найден мертвым – тело еще не успело остыть, на столе стоял бокал с недопитым вином.
Судомойка объяснила, что Нордстром сам открывал бутылку портвейна сегодня утром и попробовал немного, желая убедиться, что вино не испортилось, а потом наполнил графин и поставил его в корзину, которую потом отнес к экипажу. Хиггинс говорил, что вы торопились и почти сразу же подошли к фаэтону. Это правда?
– У крыльца стоял грум, державший лошадей под уздцы. Я не видел лакея.
– Грум не мог отравить портвейн, – уверенно заявил Фокс. – Он мой человек. Сначала я заподозрил Хиггинса, но…
– Хиггинса?! – поразился Джордан. Подобное предположение показалось ему настолько забавным, что он, несмотря на всю серьезность происходящего, едва не расхохотался.
– Да, но Хиггинс не делал этого, – заверил Фокс, ошибочно приняв недоверчивое выражение лица герцога за подозрительное. – У него не было мотива. Кроме того, он слишком слабохарактерен. Впал в истерику из-за Нордстрома, ломал руки и причитал хуже судомойки. Пришлось сунуть ему под нос пузырек с нюхательной солью.
При других обстоятельствах Джордан, конечно, немало позабавился бы, представив строгого, величественного дворецкого бьющимся в истерике, но в эту минуту ему было не до веселья. – Продолжайте.
– Именно Нордстром выгрузил после пикника вещи из корзины и принес все на кухню. Следовательно, он, и только он, держал в руках графин. Очевидно, не он отравил вино. Джин заверила, что, кроме него, никто не прикасался к графину.
– В таком случае когда яд был туда положен? – нахмурился Джордан, не имея ни малейшего предчувствия, что всего через мгновение мир, едва расцветший яркими красками, померкнет и безвозвратно рухнет.
– Поскольку мы исключили возможность того, что вино было отравлено до или после пикника, – тихо заключил Фокс, – остается одно: кто-то подсыпал его в портвейн во время пикника.
– Вздор! – процедил Джордан. – Там не было никого, кроме меня и моей жены.
Фокс деликатно отвел глаза:
– Совершенно верно. И поскольку вы этого не делали, остается… ее светлость.
Джордан не помня себя вскочил, сотрясаясь от ярости, и ударил кулаком по столешнице с такой силой, что по комнате прокатился грохот.
– Убирайтесь, – приказал он тихо, – и забирайте бездельников, которые на вас работают. Если через четверть часа вы все еще будете здесь болтаться, я выброшу вас собственноручно. А если услышу хотя бы слово беспричинной клеветы на мою жену, задушу вас голыми руками, и да поможет мне Бог!