— Отдохни. — Она не отвечает. — Я обещаю позаботиться обо всем, — добавляю я. Позаботиться о тебе.
— Уверена, что так и будет, — сухо говорит она, но в ее голосе нет прежнего сопротивления. — Гребаный манипулятор.
Слова произнесены шепотом, но я все равно их слышу и поворачиваюсь к ней.
— Думаешь, это о контроле? Нет. Это о том, чтобы ты дышала, и я сделаю все, что потребуется.
Она может злиться на ситуацию, в которой мы оказались, но со временем она поймет, насколько хуже могло бы быть для нас обоих, если бы мы остались в Хэллоу-Ридж.
Направляясь к задней двери, чтобы проверить солнечные панели, я все еще чувствую ее взгляд на себе, тяжелый и неумолимый.
С ней всегда так.
Невыносимое притяжение, будто гравитация смещается, когда она рядом — будто сам воздух изгибается вокруг нее.
Даже сейчас, избитая и сломленная, она чертовски прекрасна — ее неповиновение горит под усталостью, болью, хаосом.
Она должна быть в ужасе. Должна отступать, сжиматься в комок.
Но нет.
Она встречает шторм лицом к лицу, глаза яростны, подбородок вздернут, бросая вызов миру сломать ее.
И Боже, прости меня — я хочу быть тем, кто будет стоять рядом с ней, когда мир попытается.
Мне, блять, конец, полностью и бесповоротно, и худшая часть?
Я не хочу, чтобы меня спасали от этого.
Так не должно было случиться.
Не так. Не так чертовски скоро.
Но может — может, это именно то, что мне было нужно.
6
Какой же, блять, райский островной отдых.
КРУЗ
Я иду по пирсу, руки глубоко в огромном пальто, которое одолжила у Эзры. Оно толстое и тяжелое, слишком большое для меня, подол касается бедер с каждым шагом. Ткань хранит его насыщенный темный аромат — запах дыма от костра, кожи, чего-то отдаленно напоминающего кофе. Он задерживается в складках, окутывая меня, тихое утешение против колючего ветра, хотя я никогда не признаю этого вслух. Рукава полностью скрывают мои кисти, пальцы теряются в избытке ткани, но я не утруждаю себя их закатыванием. Тепло того стоит.
Дни слились в один вялый, затянутый туманом круговорот — петля медленного восстановления и беспокойных ночей. Боль в ребрах притупилась до ровного, настойчивого пульсирования, она уже не перехватывает дыхание, но все еще напоминает о том, через что пришлось пройти моему телу. Синяки, когда-то глубокие и багровые, начали бледнеть, их яростные фиолетово-синие оттенки смягчаются до приглушенных желтых и зеленых тонов. Теперь я могу двигаться, не морщась от боли, но усталость — это совсем другое.
Сам остров погрузился в тревожный ритм вокруг меня. Завывания ветра и удары волн стали фоном для этой тишины, постоянная борьба за выживание перетекает в нечто почти сносное. Но это спокойствие обманчиво, словно затишье перед бурей. И как бы я ни старалась это игнорировать, меня не покидает чувство, что за горизонтом меня ждет нечто невидимое, но неизбежное.
Холод здесь чувствуется намного сильнее, чем в глубине материка — у ветра будто есть зубы. Он врывается с бескрайнего открытого океана, неся с собой солоноватый запах соли и водорослей, ту самую свежесть, которая щиплет нос и заставляет глаза слезиться. Деревянные доски под ногами поскрипывают при каждом шаге, выцветшие и посеревшие от многолетних штормов и безжалостных приливов. Пирс уходит вперед, в неспокойную воду, где волны бьются о сваи, их ровный ритм нарушается лишь изредка, когда под поверхностью что-то крупное с силой ударяется о столбы.
Меня здесь не должно быть по множеству причин, и самая незначительная из них — то, что пирсы, без сомнения, лиминальные пространства: между землей и морем, между безопасностью и неизведанным.
Моя бабушка всегда предупреждала меня о таких местах, хотя она имела в виду дома, в лесах, где промежуточные пространства принадлежали вещам, которые нельзя называть. Двери, ведущие не туда, куда должны. Лестницы, ведущие в никуда.
Но стоя здесь, с черной водой подо мной и ветром, впивающимся в пальто, я не могу отделаться от чувства, что те же правила применимы и здесь. Что если я дойду до конца этого пирса и слишком долго буду смотреть в воду, что-то может посмотреть в ответ.
От этой мысли дрожь пробегает по позвоночнику, холоднее ветра, но я не оборачиваюсь.
Потому что дело в том, что мне как бы нравится испытывать судьбу.
Судьбу по имени Эзра.
Он не хочет, чтобы я была здесь, отчего стоять на краю этого гниющего пирса еще приятнее.
За пирсом остров кажется заброшенным, жуткая тишина оседает на скалистых утесах и скелетоподобных останках деревьев, лишенных листвы стихией. Далекий маяк стоит, как безмолвный страж, его белый фасад покрыт полосами соли и дождя, фонарь темен. Облака низко нависают над горизонтом, тяжелые и синеватые, поглощая тот скудный свет, что еще остался. Шторм, грозивший весь день, затаился где-то рядом, ожидая.