Каждый вдох мучителен, холод проникает глубоко, втискиваясь в легкие, будто пытается там укорениться. Суровое напоминание, что я не выбирала это место. Я не выбирала ничего из этого.
Какой же, блять, райский островной отдых.
Я держу голову опущенной, не отрывая глаз от неровных досок под своими ботинками, заставляя себя сосредоточиться на каждом шаге, на ощутимой надежности дерева под ногами. Не обращая внимания на редкий скрип, раздающийся внизу — мягкие, протяжные звуки, почти напоминающие шепот. Слишком тихие, чтобы разобрать слова, но достаточно громкие, чтобы держать нервы на пределе. Я говорю себе, что это просто ветер, просто старые доски и перераспределение веса. Но это не мешает моим плечам напрягаться, а коже покрываться мурашками, словно за мной кто-то невидимый наблюдает.
Эзра предупреждал меня о пирсе, говорил, что он ненадежный, что не стоит ему доверять. Но когда я бросаю взгляд на выцветшую древесину, простирающуюся впереди, я не вижу в ней ничего плохого.
Он выдерживает мои шаги, не стонет в знак протеста (слишком сильно), не проваливается. И все же я достаточно хорошо знаю Эзру, чтобы понимать: его предупреждение было не только о прогнивших досках.
Я усмехаюсь его гиперопеке, несмотря на себя, но даже эта усмешка кажется пустой. Словно я пытаюсь удержаться за что-то светлое в месте, полном решимости поглотить это целиком.
Каждый жест, каждое слово ободрения — все это приходит, окутанное тенью контроля. Он всегда должен контролировать. То, как он никогда не позволял мне идти домой одной, сколько бы я ни спорила. Как он дергал за ниточки, манипулировал обстоятельствами, пока я не стала его ассистенткой, привязанной к нему, хочу я того или нет. Как он преподносил это как заботу, будто просто присматривал за мной. Но дело никогда не было во мне, не так ли?
Как в тот раз, когда мне предложили исследовательскую должность у другого профессора. Прежде чем я успела хоть как-то это обдумать, Эзра уже поговорил с ними. Все уладил. Организовал все так, чтобы мне было «лучше» остаться у него. Я даже не заметила, что он вмешался, пока несколько недель спустя случайно не услышала, как он отмахнулся от этого, будто ничего не случилось. Словно оказал мне услугу.
Или то, как он всегда должен был быть за рулем. Не только в переносном смысле, но и в прямом. Если он был рядом, меня не пускали за руль. «Ты устала», — говорил он, выхватывая ключи из моих пальцев, прежде чем я успевала возразить. «Я не против». И возможно, я действительно уставала. Возможно, было проще просто позволить ему делать все по-своему. Но дело было никогда не в удобстве или заботе. Дело было в контроле. Но дело никогда не было в удобстве или доброте. Дело было в контроле.
Даже в постели он был таким же. Всегда направляющий. Всегда задающий темп. Всегда следящий, чтобы я была именно там, где он хотел. И я позволяла ему. Черт, может, сначала мне даже нравилось — эта определенность, то, как он заставлял меня чувствовать, что я принадлежу ему, будто он знал, что мне нужно, еще до того, как я просила. Будто мне не нужно было думать.
И худшая часть? Даже сейчас, когда я должна знать лучше — когда я знаю лучше — мое тело все равно предает меня. Память о его руках, его губах, о том, как он мог вытянуть из меня удовольствие, будто это было его право… Это остается, заползает под кожу, разбивает лагерь в местах, которые я не хочу признавать. Меня бесит, как легко мое тело помнит, как одна мысль может скрутить низ живота жаром.
Контроль, обернутый в заботу, все равно контроль. И я вижу это сейчас.
Застрять здесь с ним, без пространства, без буфера, без возможности притворяться, что я не замечаю каждую мелочь — это уже оказывается чертовски невозможным. И как бы я ни злилась на него за все это, я не знаю, как долго смогу продолжать притворяться, что это меня не трогает.
Мое физическое влечение к нему почти болезненно, особенно когда он провел каждую секунду последних сорока восьми часов, потакая моим малейшим прихотям, ухаживая за мной, будто пытается сделать мое пребывание максимально комфортным.
Будто пытается искупить это безобразие — и все остальное.
И почему он должен быть таким чертовски привлекательным? Если мне придется еще раз наблюдать, как его мышцы играют, когда он носит дрова…
Я стону, прижимая ладони к лицу, будто это может помочь. Не помогает.