Не то чтобы у меня был большой выбор в плане одежды — он тоже не подумал захватить мне гардероб, прежде чем утащить на этот уединенный остров.
Мне не хочется признаваться себе, как сильно мне на самом деле нравится носить его одежду, и уж точно я никогда не признаюсь в этом ему.
Те немногие вещи, что он привез для меня, либо грязные, либо промокшие.
Эзра соорудил ведро с ручной центрифугой, которую нашел в сарае смотрителя, и мы развешиваем все на веревке, протянутой через гостиную. Огонь в камине сушит одежду быстрее, чем ледяной ветер снаружи.
Это примитивно, конечно, но работает. Прямо сейчас мои последние леггинсы и свитер мягко колышутся на веревке, а между ними висит черная толстовка Эзры. Вид нашей одежды вместе вызывает во мне что-то странное — что-то нежное и тревожное одновременно.
Будто мы просто два человека, живущие одной жизнью, сушащие белье тихим вечером, вместо того, чем это является на самом деле.
Мои пальцы скользят по рукаву его толстовки, когда я прохожу мимо, и меня атакуют воспоминания. Эзра, стягивающий промокшую рубашку на пуговицах после того, как мы попали под шторм однажды ночью, ворчащий, что мне нужно было выбрать живописный маршрут. А затем то, как его руки сжали мою талию, когда мы скользнули в бассейн в том отеле, наша одежда осталась забытой на плитке, прилипая к влажной коже, когда мы наконец, спотыкаясь, добрались до кровати.
Я отгоняю эту мысль, отворачиваясь от веревки. Это было в другой жизни. И мы больше не те люди.
У него два стиля: сексуальный библиотекарь в свитере крупной вязки или серые спортивные штаны и толстовки.
Я еще не решила, какой мне нравится больше.
Его татуировки, выглядывающие из-под воротника, делают все, что он носит, слишком привлекательным.
Уф.
Ужин сначала проходит в тишине, только звук вилок, скребущих по тарелкам, и редкое потрескивание огня. Эзра сегодня приготовил рис и бобы, и даже несмотря на то, что мы ели одно и то же много раз из-за отсутствия выбора, это на удивление очень вкусно.
Мы ужинаем вместе так каждый вечер. В каюте не так много места, чтобы кто-то из нас мог держаться подальше от другого. У меня такое чувство, что он бы и не позволил мне отойти далеко, в любом случае.
Каюта сегодня кажется меньше, интимнее, и я не могу решить, успокаивает это или душит.
Уверена, это потому, что мы почти трахнулись, и мысль об этом заставляет кожу гореть, а в животе все переворачиваться.
Эзра сидит напротив меня, свечи посередине стола отбрасывают мягкие тени на его лицо, делая черты еще более выразительными.
Может, дело в тишине, растянувшейся между нами. Может, в том, как его колено продолжает касаться моего под столом, и как никто из нас не отодвигается. Напряжение, витавшее с тех пор, как мы сюда попали, не исчезло. Оно просто сидит между нами, тихое и нетерпеливое, ожидая, когда кто-то из нас сдастся.
Его пальцы барабанят по краю тарелки, и затем, без предисловий, он поднимает на меня взгляд.
— Хочешь сыграть в правду или действие?
Его тон легок, но взгляд тяжелый.
Я приподнимаю бровь. Я знаю, к чему это идет.
— Мы что, двенадцатилетние?
Он откидывается на спинку стула, его губы изгибаются в усмешку.
— Что, страшно?
Каждый раз, когда он усмехается, я теряю очки IQ. Скоро буду слишком тупа, чтобы понимать, насколько он опасен.
— О, я тебя умоляю. Мне не страшно.
Мне очень страшно.
— Тогда докажи, — бросает он вызов, дразня.
Должно быть легко держаться за свою злость, помнить о границах, которые он пересек, о жизни, из которой он меня вырвал. Но здесь, в окружении лишь моря и его секретов, льющихся быстрее, чем песок сквозь пальцы, мои причины ненавидеть его, кажется, рушатся.
Я не могу контролировать то, что пробуждается во мне, пока мы заперты на этом острове — похоть, любовь или ужасающая правда, что я начинаю забывать, почему считаю что-то из того, что он сделал, неправильным.
Я знаю, зачем он это делает. В первую ночь, когда мы оказались в постели вместе, мы играли в «Правду или действие». Это началось как шутка, способ проверить границы друг друга, но превратилось во что-то совершенно иное.
В распутывание. В медленное, мучительное сдирание стен до тех пор, пока между нами ничего не осталось. Только кожа, дыхание и та правда, которая приходит только тогда, когда тебе больше негде прятаться.