Или я так думала.
Теперь он использует это снова. Но я не знаю, чтобы сломать меня или притянуть ближе. Может, и то, и другое понемногу.
Его глаза вспыхивают чем-то опасным. Он всегда был таким, превращая простейшие вещи в игру, правил которой я никогда не знаю, пока не становится слишком поздно. И все же я все равно играю.
Я фыркаю и скрещиваю руки, притворяясь, что пульс не бешеный.
— Ладно. Правда.
Его усмешка исчезает, и на секунду он выглядит слишком серьезным.
Затем он открывает рот.
— Кто-нибудь еще заставлял тебя кончать так сильно, как я?
Конечно, он сразу перейдет к такому. Я даже не утруждаю себя сопротивляться желанию закатить глаза, но когда отвечаю, решаю быть честной.
У меня есть пара вопросов, которые я хотела бы задать ему самой, и если я хочу честности, знаю, что сначала нужно быть честной с ним.
— Нет, — признаю я, щеки теплеют под его неумолимым взглядом. — Даже близко.
Он неуверенно кивает, будто ожидал ответа, но не был уверен, что я скажу это вслух. Выражение его лица — чистое мужское самодовольство.
— Твоя очередь, — огрызаюсь я, отчаянно желая сменить фокус, вернуть хотя бы малую толику контроля. — Правда или действие?
— Правда, — отвечает он без колебаний.
Я делаю паузу, взвешивая варианты, тщательно обдумывая вопрос. Это мой шанс поддеть трещины, заглянуть в места, которые он держит запертыми.
— Почему ты никогда не пытался уйти из «Ассамблеи»?
Челюсть Эзры сжимается, мышца подергивается, пока тишина растягивается между нами. На мгновение я думаю, что надавила слишком сильно и слишком рано, что он сейчас отгородится, как всегда, потому что я даже не потрудилась подойти к этому аккуратно. Но затем — медленно, обдуманно — он выдыхает, напряжение в плечах спадает ровно настолько, чтобы я поняла, как много он на самом деле нес.
— Это не так просто, — говорит он наконец, голос хриплый, с оттенком чего-то близкого к сожалению. — Но я пытаюсь сейчас.
Я не ожидала этого.
Мне стоит оставить это. Перейти к другому вопросу, что-то полегче, что-то безопаснее.
Но не могу.
— Как ты пытаешься? — мягко спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.
Он говорит не сразу. Его взгляд перескакивает на пламя свечи между нами, наблюдая за медленным, мерцающим танцем огня, будто в нем скрыт ответ, который он ищет. Когда он наконец выдыхает, это резко, будто выдавливает что-то, что он держал взаперти слишком долго.
Если «Ассамблея» настолько опасна, насколько я знаю, я могу потерять его навсегда.
Мысль о мире без Эзры Биркнера заставляет грудь болеть.
Он отводит взгляд, пальцы впиваются в край стола, будто это единственное, что удерживает его на месте.
— Никаких дополнительных вопросов, — говорит он едва громче шепота. — Но просто знай, что наш маленький отпуск здесь — это больше, чем просто...
Он замолкает, его слова подразумевают так много, даже не заканчивая предложение.
Я тянусь к стакану с водой, пытаясь переварить все, пытаясь сложить вместе части пазла, которые все еще не сходятся.
— А Куинн? — спрашиваю я, в голосе густая нерешительность. Я должна знать, и сейчас самое время давить на ответ. — Ты не...
— Я не причинял ей вреда, — перебивает он, его тон тверд, непоколебим. — Я бы никогда так не поступил. То, что случилось с нашей семьей, со Стю... это был не я.
Наша семья.
Слова падают тяжело, переворачивая что-то внутри меня.
Челюсть Эзры сжимается.
— Я думаю... — Он замолкает, его взгляд мельком касается моего, будто взвешивает, стоит ли продолжать. — Стю слетел с катушек. Дальше, чем я когда-либо ожидал, и мне не стоило доверять ему что-то настолько важное. — Его голос падает еще ниже, едва слышен. — Я никогда не совершу такой ошибки снова. — Я почти чувствую вес того, что он несет в своих словах. — И я никогда не прощу себе этого, — добавляет он.
Вместо этого я медленно выдыхаю, пальцы сжимаются вокруг стакана, пытаясь осмыслить все это.
Признание Эзры висит в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Я могла бы давить на него дальше — наверное, стоило бы — но что-то в том, как он сейчас выглядит, останавливает меня. В его глазах тяжесть, что-то глубже вины или сожаления. Он выглядит... уставшим. Будто он слишком долго сражался в битвах, которых никто не видит, и усталость от этого наконец начинает проявляться.
Я ерзаю на стуле, сглатывая ком в горле.
— Что теперь? — спрашиваю я, тише, чем намеревалась.
Его пальцы легко барабанят по столу, челюсть сжимается.
— Теперь? — Он выдыхает, качая головой. — Теперь мы выживаем.