Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.
— Тот чип, который тебя так интересует — это видео. Файл, который Ассамблея хранит на каждого своего члена. Доказательство самого худшего, что мы совершили. Страховка, чтобы никто никогда не смог уйти.
Выражение ее лица меняется — шок смешивается с чем-то похожим на ужас. Ее губы дрожат, прежде чем она произносит:
— Что там на тебя? — спрашивает она, голос едва слышен, наверное, потому что она на самом деле не хочет знать ответ.
Я уж точно не хочу его давать.
Мне хочется соврать.
Боже, как же хочется соврать.
Но я должен ей правду. Если есть что-то, чего у нее никогда не было от меня полностью, так это честности.
У нее была каждая другая гребаная часть меня, не то чтобы она это знала.
— Они сняли, как я убиваю человека, — говорю я ровно.
У нее перехватывает дыхание. Звук разрывает комнату.
— Что?
Она знает, что я убивал людей. Черт, несколько ночей назад я убил человека в нескольких дюймах от того места, где она сидела.
Неужели ее так шокирует тот факт, что где-то есть доказательство этого?
— Мне было семнадцать.
Мой взгляд прикован к огню, я не хочу встречаться с ней глазами. Это то, чем я никогда не хотел с ней делиться, детали, от которых я хотел бы продолжать ее защищать.
— Это было частью моего продолжающегося «посвящения». Они сказали, что это необходимо, что это доказывает лояльность. Но дело было не в лояльности. Дело было в контроле. Они сняли это, чтобы держать меня под каблуком.
Ее молчание режет сильнее любого обвинения.
Но затем, медленно, ее рука тянется к моей. Ее пальцы переплетаются с моими — теплые, мягкие, удерживая меня в этом моменте. Прикосновение слишком сильно, и все же недостаточно.
— Это был не кто-то, кого я знал, — продолжаю я, голос теперь холоднее. — Просто какой-то парень. Незнакомец. Никто. Они дали мне пистолет, велели сделать это, а потом сняли все на камеру.
Это обычная практика в кругах, в которых меня заставили вращаться, — история стара как мир. Зачем чинить то, что работает? Все действует.
Но она бы этого не знала.
Большинство вещей, которые считались нормальными в моей семье, заставили бы обычного человека, нахер, потерять рассудок.
Ее рука сжимает мою крепче, ее тепло пробивает лед в моей груди.
— Эзра... — выдыхает она, голос — хрупкая нить.
Я выдыхаю, и дыхание выходит дрожащим.
— Тот чип — это ключ к их уничтожению. Если он попадет в нужные руки, у него есть потенциал разрушить все. Их секреты, их рычаги давления — все рухнет. И тогда, может быть, я смогу уйти.
С тобой, не говорю я.
Ее глаза ищут мое лицо, широкие и неуверенные, будто она пытается собрать осколки того, кто я есть.
— Где он сейчас? — спрашивает она, голос мягкий, но устойчивый.
Призрак улыбки трогает мои губы.
— Ровно там, где и должен быть.
С определенными частями данных, полностью стертыми из существования.
Но я не хочу давать ей надежду. Пока нет.
В комнате тихо, только потрескивание огня, но мое признание тяжело висит между нами.
Ее взгляд задерживается на мне, будто она пытается запомнить каждую линию моего лица.
Я нанес на карту и запомнил каждый дюйм ее тела давным-давно.
Мир полон хаоса, но она — единственное, что я хочу сохранить целиком своим.
Я знаю, у нее есть больше вопросов, и я знаю, что должен дать ей больше ответов.
Но все, о чем я могу думать — как сильно я облажался.
Я должен был сохранить ее в безопасности. Не дать этому коснуться ее. И все же, вот мы здесь — разоренные штормом, окруженные смертью, с призраками, подкрадывающимися со всех сторон. Что бы я ни делал, как бы ни старался удержать линию, прошлое находит способы просочиться в настоящее. Это как зыбучий песок, заглатывающий все, что мне дорого, прежде чем я успеваю их вытащить.
Мне следовало предвидеть это. Следовало сделать больше, знать больше, быть больше. Но все, что у меня есть, — это тела, оставшиеся на пути моих ошибок, и каждый неверный шаг тянет меня на дно все глубже.
И я озвучиваю это вслух.
Ее пальцы скользят по клейму на моей груди, прикосновение легкое, почти благоговейное.
— Ты не облажался, Эзра, — тихо говорит она. — Это «Ассамблея» сделала это со всеми вами.
Ее слова — спасательный круг, нить отпущения, которого я не заслуживаю.