Линии тревоги, вырезанные на его лице, теперь мягче, почти незаметны.
Он измотан. Он был измотан, верно?
Не знаю, почему это осознание бьет так сильно, но бьет.
Он так много сделал — его бросили в невозможную ситуацию, он принимал решения, которые, вероятно, не хотел принимать, имел дело с вещами, с которыми никому не следовало иметь дело.
С тех пор как мы здесь, он работал без остановки, поддерживая все в рабочем состоянии или чиня.
И зачем?
Чтобы защитить меня?
Чтобы сохранить меня в безопасности?
Я не понимаю его, не до конца, но начинаю, и я точно знаю одно: он не переставал двигаться с тех пор, как мы сюда попали. Может, пришло время, чтобы кто-то позаботился и о нем тоже.
Я выскальзываю из кровати как можно тише, стараясь не разбудить его, и хватаю самую чистую одежду, которую могу найти.
Горячая вода — роскошь, по которой я даже не осознавала, как скучала, пока не встаю под душ. Корка последних нескольких дней смывается с меня, тепло пропитывает кожу, и впервые с тех пор, как я сюда попала, я снова чувствую себя человеком.
К тому времени, как я выхожу, я чувствую себя легче, физически и эмоционально. Я вытираю волосы полотенцем и направляюсь на кухню, решив сделать то, чего не делала целую вечность: приготовить еду.
Это мелочь, но кажется правильным. Способ позаботиться о нем так, как он заботился обо мне.
Я промываю рис в помятой металлической кастрюле, кручу зерна пальцами, пока вода не становится мутной. Требуется несколько промывок, прежде чем она становится почти прозрачной, а затем я ставлю ее на плиту с достаточным количеством воды, чтобы он пропарился. Никаких измерений, только интуиция и надежда, что я все не испорчу.
Пока рис доходит, я переключаю внимание на фасоль. Она замачивалась со вчерашнего вечера, и когда я сливаю воду, запах становится землистым, привычным. Я высыпаю ее в кастрюлю с небольшим количеством воды, и кипение заполняет тишину вокруг меня. Несколько щепоток соли, капелька чего-то отдаленно острого из одной из немногих уцелевших банок со специями — и они начинают набирать тепло, размягчаясь от жара.
Это медленный процесс, который заставляет меня сосредоточиться, держать руки занятыми, пока мой разум отказывается успокаиваться.
Я была так уверена в том, кто такой Эзра, когда мы сюда попали. Опасный. Холодный. Расчетливый. Но сейчас… сейчас я не так в этом уверена.
Я помешиваю фасоль, наблюдая, как она слегка разваривается, загустевая во что-то, похожее на настоящую еду.
Я не могу перестать думать обо всем, что он рассказал мне прошлой ночью — о том, что он пережил, что сделал, потому что у него не было выбора.
Он все еще опасен — это нельзя отрицать.
Но он также и кое-что другое.
Кто-то другой.
Кто-то, кто слишком много видел, слишком много сделал, но все еще отказывается позволить этому сломать себя.
Кто-то, кто рискнул всем, чтобы защитить меня.
Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разрыхлить рис вилкой, наблюдая, как пар вьется в воздухе, пытаясь отогнать мысли. Но бесполезно.
Потому что правда в том, что я не знаю, что пугает меня больше — идея, что Эзра именно тот, кем я его считала.
Или возможность, что он нечто большее.
Мои чувства к нему изменились, верно? Я не знаю, когда это случилось. Может, во время шторма, может, даже до этого.
Но это здесь, неоспоримое и неослабевающее.
Его тьма меня не пугает. Меня ужасает то, как сильно я хочу шагнуть в нее.
Я так погружена в свои мысли, что не слышу, как он входит. Только когда чувствую его руки на своей талии, его твердое тело, прижимающееся ко мне сзади, я понимаю, что он проснулся.
— Доброе утро, — бормочет он, голос хриплый со сна.
Сначала я напрягаюсь, испугавшись, но затем расслабляюсь, откидываясь на него.
— Доброе утро.
Его губы касаются моей шеи.
— Ты рано встала, — говорит он, его руки скользят вниз, останавливаясь на моих бедрах.
Заставлять кого-то чувствовать себя так с утра пораньше должно быть незаконно.
— Ты выглядел так, будто тебе нужен был сон, — мягко говорю я, возвращая внимание к плите. — Решила приготовить завтрак.
Он мычит, его губы задерживаются на моей коже.
— Я мог бы привыкнуть к этому, — говорит он, и в его тоне есть что-то — что-то теплое и дразнящее — отчего мое сердце пропускает удар.
Я не отвечаю. Не могу. Потому что если отвечу, могу сказать то, в чем еще не готова признаться.
Я тоже могла бы привыкнуть к этому.
Вместо этого я сосредотачиваюсь на еде, пытаясь игнорировать, как его присутствие зажигает мою кожу.