Но все бесполезно.
Он везде — его тепло, его запах, его голос — и я никогда не хочу, чтобы он отпускал.
Он наклоняется, кладя подбородок мне на плечо, наблюдая, как я мешаю бобы в кастрюле.
— Это приятно, — говорит он, и в его голосе мягкость, которая задевает что-то глубоко внутри меня.
— Это просто рис и бобы, — бормочу я, но моя кожа горит.
— Неважно, — говорит он. — Чувствуется… нормальным.
Нормальным.
Слово бьет сильнее, чем я ожидала, и я понимаю, как сильно я тоже жаждала этого.
Момента, когда хаос отступает, и мы просто два человека на кухне, готовящие завтрак.
— Ты скучаешь по этому? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.
— По чему?
— По нормальности.
Он молчит мгновение, и я чувствую, как он двигается позади меня, его руки слегка сжимаются на моей талии.
— Не думаю, что у меня это когда-либо было по-настоящему, — признает он, голос едва громче шепота. — Я жду, позволяя тишине растянуться, надеясь, что он ее заполнит. И он заполняет. — Утра, когда я был маленьким, больше походили на закрытые двери и приглушенные голоса, чем на мать, готовящую у плиты, — продолжает он. — Завтрак был тем, что я мог схватить перед уходом. А ужин… если отца не было дома, было тихо. Если он был… — Он замолкает, но я слышу так много в его молчании.
Мои пальцы находят его руки, лежащие на моем животе, гладят его костяшки.
— Звучит одиноко.
Он издает невеселый смешок.
— Так и было. Но я не знал ничего другого. — Еще одна пауза. — Не намного лучше стало, когда я вырос. Отношения — если их вообще можно так назвать — всегда были поверхностными. Люди не задерживались, и я их не просил. — Он сжимает меня крепче. — Никто никогда не заботился настолько.
Я сглатываю ком в горле.
— Это неправда.
Он выдыхает, тепло его дыхания касается моей шеи.
— Может, сейчас нет. — Он прижимается медленным, затяжным поцелуем к моему плечу, и когда снова говорит, его голос еще тише. — Но ты понимаешь, почему для меня это по-другому.
Я понимаю.
Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и уязвимость в его глазах заставляет мое сердце сжиматься.
— Ты заслуживаешь узнать, что такое нормальность, — говорю я.
Его взгляд задерживается на моем, что-то проходит между нами.
— Может быть, — мягко говорит он, и в этом мелькает что-то — надежда, может быть, — от чего в груди все переворачивается.
Мы едим вместе за маленьким столом, солнечный свет струится сквозь окна, и какое-то время кажется, что всех наших проблем не существует.
— Я знаю, ты пытаешься все исправить, — говорю я наконец, нарушая тишину.
Он смотрит на меня, хмурясь.
— Что ты имеешь в виду?
— С «Ассамблеей».
С нами.
Он выпускает долгий выдох, проводя рукой по волосам.
— Тебе не обязательно рассказывать, — мягко говорю я. — Пока не обязательно. — Я делаю паузу, а затем добавляю:
— Но я горжусь тобой за попытку — несмотря ни на что. Даже не зная подробностей, я знаю это точно.
Его челюсть сжимается, и на мгновение я думаю, он сейчас начнет спорить, отмахнется, как всегда. Но затем, после долгой паузы, он кивает — маленькое, почти незаметное, но есть.
И каким-то образом этого достаточно.
Я позволяю себе поверить, что, возможно — только возможно, — это может стать чем-то настоящим. Тем, что продлится.
18
Жаль, что я не могу держать ее здесь вечно
ЭЗРА
Я не могу не чувствовать странное облегчение. Воздух между нами легче, чем был за последние дни, напряжение рассеивается, пока мы заканчиваем завтрак. Стряпня Круз имеет свойство приземлять меня, возвращать к чему-то простому и привычному в мире, который далек от этого.
Когда тишина затягивается, я наконец смотрю на нее. Она наблюдает за мной, взгляд тихий, оценивающий. Может, она еще не знает, но я чувствую перемену в воздухе. То, как она смотрит на меня, как смягчается в моем присутствии — это иначе, чем раньше. И это тревожно, потому что последнее, чего я хочу — чтобы она подошла слишком близко. Пока что.
Я должен сначала убедиться, что все сложится так, как я планирую.
Ее безопасность — мой главный приоритет.
Независимо от моих чувств, происходят вещи, неподвластные моему контролю. Если эти вещи пойдут наперекосяк, когда мы вернемся на материк, быть рядом со мной будет для нее еще опаснее, чем раньше.
Жаль, что я не могу держать ее здесь вечно.
Но я не могу отрицать того, что происходит между нами.
Нет ничего слаще звука ее капитуляции.