— Скажи это, — бормочет он, его пальцы касаются моей челюсти, приподнимая мое лицо к своему. Огонь в камине мерцает в его глазах, танцуя с чем-то яростным, чем-то пожирающим.
— Я люблю тебя.
Слова слетают с губ без колебаний, сырые и честные. Признание, капитуляция — то, чего, как я думала, никогда не сделаю. Но с ним нет страха, нет сомнений. Только неизбежность.
Медленный выдох сотрясает его, и Эзра выглядит неуверенно так, как я никогда еще не видела. Не в бою, не в хаосе, а здесь. Со мной.
Он тяжело сглатывает, его рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, пока не прижимается к моей груди, чувствуя бешеный стук моего сердца.
— Еще.
Я улыбаюсь, и это чувствуется как первая настоящая улыбка за недели. Может, за годы.
— Я люблю тебя.
Его губы врезаются в мои — поцелуй глубокий, поглощающий. На вкус он как соль и тепло, как дом. Его хватка усиливается, словно он боится, что я исчезну, если он отпустит, словно ему нужно доказать, что я здесь, что я его.
Но я и так его. Всегда была.
Его губы движутся по моей коже, по челюсти, вниз по шее, будто он пытается нанести на карту каждый мой дюйм, запомнить меня заново. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая ближе, нуждаясь в нем ближе.
В воздухе витает — все, через что мы прошли, что потеряли, что обрели. Но ничто из этого не имеет значения сейчас. Не тогда, когда мы здесь, переплетенные в остатках шторма, который едва пережили.
— Я серьезно, — говорит он мне в кожу. — Каждое гребаное слово. Ты — все для меня, Круз. Всегда была.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретить его взгляд, увидеть правду, написанную там. Больше никаких масок, никакой защиты. Просто Эзра. Просто мы.
Я беру его лицо в ладони, большими пальцами глажу углы его челюсти.
— Тогда не отпускай.
— Никогда.
Его губы снова врезаются в мои, и в этот раз между нами ничего не осталось. Больше никаких стен, никаких побегов, никакого страха.
Только уверенность, что бы ни случилось дальше, мы встретим это вместе.
24
ДОМОХОЗЯИН
КРУЗ
Почти тревожно, насколько это нормально — как все вернулось на свои места после хаоса последних нескольких недель.
Куинн сидит, скрестив ноги, на диване рядом со мной, ее лицо сияет, пока она размахивает руками, рассказывая какую-то нелепую историю о Джеке. Ее смех наполняет комнату, яркий и безудержный, и он пробуждает во мне легкость, которой я не чувствовала, кажется, целую вечность.
Как будто мы отмотали время назад, к тем временам, когда все было просто. Когда были только мы вдвоем, подкалывающие друг друга за кофе и плохими решениями, когда наши жизни все еще были в основном нетронуты «Ассамблеей». Только теперь все кажется яснее и ярче.
Вероятно, потому что мы обе теперь знаем, как легко все может перевернуться с ног на голову или быть отнято целиком.
Она до сих пор понятия не имеет о настоящей причине, по которой мы с Эзрой уехали вместе, и не знает, что именно он организовал падение «Ассамблеи» — или что он вообще был ее частью. И я думаю, так лучше.
Она знает, что я упала с пирса, но не знает, как или почему, и никогда не расспрашивала об остальном. Эзра пугающе хорош в сокрытии того факта, что в него стреляли, вероятно, потому что это был не первый раз.
Та версия Эзры, которой он так много поделился со мной, не дает никому другому права на самые сломленные части его, и мне даже нравится, что я единственная, кто когда-либо увидит все его грани.
Если Куинн и заметила что-то неладное, она, должно быть, списала это на усталость, и я никогда не давала ей повода думать иначе. Я была больна, когда мы вернулись — действительно больна — но позволила ей поверить, что это просто от холода. Так было проще. Некоторые вещи лучше оставить погребенными.
Я смотрю на кухню, где Эзра легко двигается в пространстве. Он режет овощи, спиной к нам, вид его такой чертовски домашний, что это, честно говоря, сюрреалистично. Его рукава закатаны, худые мышцы предплечий играют, пока он работает, и если бы мы были одни, я бы, наверное, сейчас залезала на него, как на дерево.
Куинн следит за моим взглядом и усмехается.
— Он серьезно вживается в роль «домохозяина»?
Я закатываю глаза, но улыбка трогает губы.
— Он любит быть занятым.
Занятым, чтобы держать ум занятым, пока он работает над исцелением и построением новой жизни, но также, думаю, ему нравятся все те нормальные, скучные вещи, которых он был лишен. Он с головой уходит в преподавание — судебная психология действительно его страсть, что кажется ироничным, учитывая его прошлое, но он в этом хорош. Студенты его любят, даже если немного побаиваются.