Вне работы он выясняет, какова жизнь без «Ассамблеи», диктующей каждый его шаг. Он начал бегать, готовит больше, чем когда-либо, и каким-то образом заинтересовался ремонтом старых часов, из всех вещей. Странно наблюдать, как кто-то настолько способный на разрушение находит утешение в чем-то столь деликатном, как крошечные, замысловатые шестеренки.
И даже несмотря на то, что «Ассамблея» все еще существует — что-то настолько большое не исчезает за одну ночь — он сделал все возможное, чтобы перестроить вещи, отсеять худшие элементы и создать то, что больше не действует в тени. Он никогда не освободится от этого полностью, но, может, сможет преобразовать это во что-то, что не уничтожает все, к чему прикасается.
— Занят или одержим тем, чтобы ты достаточно ела? — острит она, толкая меня плечом.
— И то, и другое, — признаю я, качая головой. — Думаю, он убежден, что я развалюсь, если он перестанет нависать надо мной на пять секунд.
В какой-то момент это могло быть правдой. Было время, когда я чувствовала, что просто играю роль — делаю то, что ожидалось, формируя себя в то, чем, как я думала, должна быть, чтобы выжить. Но сейчас? Мое нынешнее положение, видение моего будущего? Это все, что нужно, чтобы держать меня в целости.
Я больше не просто реагирую на хаос; я выбираю свой собственный путь. Не знаю точно, как выглядит будущее, но знаю, что оно мое. Я не связана ожиданиями, не скована бременем прошлого.
Я чувствую себя свободной. И этого достаточно.
Куинн откидывается на диван, ее улыбка смягчается.
— Можешь ли ты винить его?
Она понятия не имеет, но что она знает — это та Круз, которой я всегда была для нее — комок нервов, в ужасе от того, что ждет за каждым углом, шар гребаной тревожности.
Она предполагает, что это та Круз, которую узнал Эзра, но чего она не знает — та версия ее лучшей подруги давно мертва, и у него есть целый другой список причин беспокоиться обо мне.
Ее слова на мгновение зависают в воздухе, и я смотрю на свои руки, теребя их на коленях.
— Нет, — тихо говорю я. — Не могу.
Она не давит, не просит большего. В этом вся Куинн — она всегда знает, когда позволить тишине говорить, и я всегда любила ее за это.
Запах чего-то вкусного доносится в комнату, и Эзра выходит из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем. Он смотрит на нас двоих, его выражение мгновение нечитаемо, прежде чем его губы дергаются в маленькой, такой свойской ему улыбке, неохотной, будто он на самом деле не знает, как позволить себе быть счастливым и чувствовать себя в безопасности, но он старается.
— Обед почти готов, — говорит он, его голос спокоен, но тверд, будто он уже решил, что мы будем есть, нравится нам это или нет. Думаю, некоторые его части никогда не изменятся, и я, честно говоря, даже рада, что требовательная часть его осталась.
Он может командовать мной когда угодно.
Куинн взрывается смехом.
— Ты посмотри на него, такой домашний и властный. Я впечатлена.
Она видела те его стороны, что он всегда показывал остальному миру, и даже те части резко контрастируют с тем человеком, которым он является, когда он со мной.
Думаю, Куинн, Джек и все остальные просто предполагают, что я смягчила его.
И, наверное, я смягчила… но он стал мягче сейчас по целой куче других причин.
Гнет «Ассамблеи» наконец спал с его плеч — не полностью исчез, потому что такое никогда по-настоящему не исчезает, но оно больше не давит на него так, как раньше. Он больше не оглядывается постоянно через плечо, не просчитывает каждый шаг, как человек, ожидающий ножа в спину.
А потом был остров. То время что-то изменило в нем. Оно обнажило нас до самой первозданной версии нас самих, заставило столкнуться с тем, что мы, возможно, иначе проигнорировали бы. Там он позволил себе быть уязвимым, возможно, впервые в жизни. Позволил мне увидеть его.
Но больше всего, думаю, он стал мягче, потому что наконец у него есть пространство, чтобы быть таким. Нет нависающей угрозы, нет обязательств, тянущих его обратно во тьму. Он выясняет, что значит быть просто Эзрой — не пешкой в чьей-то игре, не человеком, связанным секретами и выживанием. Просто собой.
Просто моим.
Эзра приподнимает бровь на нее.
— Кто-то должен держать вас двоих в живых. Если бы не мои потрясающие кулинарные навыки, я почти уверен, вы бы с радостью объедались мимозами, съедали пару виноградин и кусочек сыра и называли это бранчем.
Я фыркаю, качая головой, пока он исчезает обратно на кухню.
— Он не ошибается.