Я откинулась на подушку, почувствовала, как тело расслабляется, и впервые за долгое время позволила себе почувствовать — хоть на мгновение — что всё будет хорошо.
Мама была на работе, дежурила в больнице, и я могла на время забыть обо всём.
И тут раздался скрип дверей кабинета мамы. Кто-то вошёл.
— Ты здесь что делаешь, Богдан? — раздался её голос, спокойный, но с ноткой напряжения.
Я сжалась, крепко прижимая телефон к уху, словно если я держу его крепче, то смогу удержать и себя. Сердце бешено колотилось, и каждое слово, которое доносилось из динамика, резало как острый нож. Я не могла пошевелиться, не могла дышать нормально — весь мир сжался до размеров этой одной комнаты, этого одного разговора, этого одного голоса, который я так боялась слышать.
— Я уже третий день прихожу к вашему дому, — прозвучал ровный, угрожающий голос. — Но вас там нет. Решил зайти сюда.
Я почувствовала, как ладони сжали телефон до боли. Каждое его слово пробивало ледяной страх сквозь ребра, стучало в сердце. Я слышала только его, слышала дыхание матери, её вздохи и мои собственные учащённые мысли.
— Что тебе нужно? — наконец раздался тревожный голос мамы, полный усталости и напряжения.
— Вы прекрасно понимаете, что мне нужно, — сказал он, голос был медленным, угрожающим. — Где Агата?
Я почувствовала, как от страха у меня подскочила температура. Мысли о маме заставляли меня судорожно проглатывать ком ужаса в горле.
— Я тебе уже сто тысяч раз говорила! — ответила мама, её голос дрожал, но она пыталась сохранять спокойствие. — Я не знаю, где Агата. Я вообще не застала момента, когда она ушла. Я просто вернулась домой, и Агаты уже не было. Она не звонит и на звонки не отвечает. Сколько раз можно тебе повторять?!
В телефоне я услышала его глубокий вздох, холодный и безжалостный:
— Я знаю, что вы лжете. Она не могла сама просто взять и исчезнуть.
Моё сердце остановилось. Я почувствовала, как холодный пот скатывается по спине. Каждое слово словно накладывало на меня тяжёлый камень, сдавливая грудь.
— Вы же не хотите, чтобы с вами, с вашей дочерью, что-то случилось? — продолжил он.
Я застыла. Мысли о маме пронзили меня ледяной иглой. Я понимала: если с ней что-то случится, я не переживу.
— Если хочешь убить меня только за то, что я родила Агату и я её мама — вперед. Но ты сам прекрасно понимаешь, что я не знаю, где Агата, — спокойно, сдержанно ответила мама.
И всё, что последовало после, оставило меня дрожащей и сжатой в комок в углу комнаты. Я слышала, как Богдан глубоко выругался по всему кабинету, как его шаги удалялись, оставляя за собой гулкое эхо пустого страха.
Я сжала телефон, прижимая его к груди, и слёзы, которые так и не прорвались в этот момент, оставались горячими внутри. Мама на работе, а я — одна, слышала угрозу, которая теперь не отпускала меня ни на минуту.
Я держала телефон так крепко, что пальцы побелели. Мама говорила тихо, почти шёпотом, но каждое её слово проникало прямо в сердце:
— Не волнуйся, Агата, — начала она. — Всё будет хорошо. Если бы он действительно хотел, он бы уже давно навредил. Но Богдан… он просто угрожает.
Я сжала телефон сильнее, ощущая, как дрожь проходит по всему телу. Его голос, даже когда он не рядом, оставляет в душе ледяной след.
— Не волнуйся… — продолжала мама. — Не смей даже возвращаться туда, где он может быть. Помни: вернёшься в город — и я… я просто не выдержу.
Слова мамы обжигали душу. Я ощущала тяжесть, словно на плечи опустился невидимый груз. Её страх становился моим страхом, её тревога проникала в каждый нерв. И даже когда я пыталась убедить себя, что она права, что Богдан пока не дошёл до прямого насилия, сердце не слушалось разума.
В голове закружились воспоминания о Ване, о той боли, о том, как я едва спасла его от рук Богдана. Страх сжимал грудь, но одновременно возникала холодная решимость: я больше не позволю никому управлять мной.
Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, и почувствовала, как тело постепенно возвращается в обычное положение, а голос мамы, хотя и полный тревоги, стал чем-то вроде якоря — точкой, за которую я могла держаться.
— Я люблю тебя, Агата, — голос мамы дрожал, но в нём звучала абсолютная искренность. — И сейчас я отключу этот звонок.
Я стояла, сжав телефон так крепко, что пальцы казались парализованными. Сердце билось бешено, как будто пыталось прорваться из груди. Слёзы сами собой наворачивались на глаза, смешиваясь с ледяным страхом, который сжимал всё внутри.
Я не могла сразу произнести ни слова. Дрожь прошла по всем конечностям, сковывая тело. Каждое дыхание давалось с трудом, будто в горле застрял комок. Всё вокруг казалось ненастоящим: шум улицы, холодный вечерний воздух, свет фонарей — всё растворялось в тумане паники и горечи.