Слёзы начали падать, горячие и горькие, растекаясь по щекам. Я закрыла лицо руками, пытаясь спрятать своё отчаяние, но внутри всё пылало — смесь ужаса, чувства вины и бессилия.
Телефон замолчал. Звонок был отключён, а голос мамы исчез, оставив после себя пустоту, холод и осознание того, что теперь я одна с этим страхом. Сколько бы я ни дрожала, ни плакала, ничего не могло изменить произошедшее.
Я стояла так, сжимая телефон, пока дыхание постепенно не стало ровнее. Но комок в груди остался, жгучий и непроходимый, напоминая: свободы больше нет.
Тридцать роз
Я тяжело дышала, опершись локтями о край стола в своей комнате общежития. Сердце глухо стучало в груди, словно барабан в далёком, чужом ритме, а щеки сковывала горячая дрожь. По ним текли слёзы, которые я даже не пыталась вытирать. Маши и Леры уже не было рядом — они ушли в ванную мыться, оставив меня одну в этой полутёмной, почти душной комнате. Лёгкий запах чая с липким привкусом пота висел в воздухе, а из открытого окна слышался приглушённый шум улицы — тихие шаги, редкие голоса, далёкий гул трамваев.
Я всё ещё слышала их голоса, их разговоры в коридоре, но мне казалось, что это происходит где‑то очень далеко. Мои мысли были внутри меня самой, и в них был только один крик — страх. Страх за маму, страх за Лику. Хоть я и поссорилась с сестрой, хоть мы отдалились, но она всё ещё была сестрой. А мама… мама была всем, что у меня осталось в этом мире.
И мысль проникла ко мне неожиданно — странная, как холодный камень в груди. Я могла бы вернуться. Вернуться к ним. Вернуться домой. Но тогда… тогда я знала, что мама сделает последнее — пакончит с собой. Эти её слова звучали в голове как приговор: «Если ты вернёшься — я уйду. И больше никогда тебя не увижу».
Я сжала кулаки так, что ногти впились в кожу, ощущая боль. Но это было не важно. Сердце сжималось от ужаса. Я понимала: за этими словами скрывается не только угроза, но и реальная правда. Мама готова была пойти на всё, лишь бы уберечь меня от возвращения. Но готова ли я была уберечь её от себя самой?
Я закрыла глаза и вдохнула дрожащим, но глубоким вдохом. Слезы падали на стол, оставляя тёмные следы. И где‑то внутри, в глубине, проснулось нечто странное — холодная тревога, которая мешала мне дышать.
Я хотела спать. Мне хотелось забыться. Но тело сопротивлялось. Страх не отпускал меня даже в сон.
И он пришёл.
Сначала — лёгкое ощущение тяжести, словно невидимая рука сжимала грудь. Потом — образ. Тёмный, тревожный, как будто вырванный из глубины кошмара: Богдан. Он стоял в тени, его глаза горели, а голос отдавался эхом, холодным и жёстким. Я видела его, слышала его, но он не говорил. Он просто смотрел.
За этим образом следовал другой — мама. Она стояла на краю обрыва, а под ней зияла бездна. Её руки протянулись ко мне, и слёзы её были моими слезами. Лика — за ней, крича и плача, теряла равновесие, как будто её тянуло вниз.
Я открыла глаза. Комната вокруг меня стала мутной, тёмной, хотя за окном уже рассветало. Сердце билось так сильно, что казалось — сейчас вырвется из груди. Я знала: кошмары придут. И они будут всю ночь.
Я открыла глаза, и первое, что почувствовала — это тяжесть. Не просто тяжесть сна, а тяжесть ночи, которая не отпускает, даже когда свет проникает сквозь шторы. Он был холодным, бледным, как рассвет, который пытается пробиться через бетон и шум города. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно было неровным, прерывистым, и сердце стучало слишком быстро.
Я была в своей комнате в общежитии. Здесь было тихо. Но за стенами уже начинался новый день: в коридоре звучали приглушённые голоса, кто‑то переминался с ноги на ногу. Я слышала Машу, мою соседку, как она тихо разговаривала с Лерой, их голоса будто дрожали от раннего холода.
Я не хотела вставать. Мне хотелось спрятаться в эту постель, забыться, но тело не слушалось. Оно всё ещё дрожало от ночных кошмаров. Сны всё ещё жили во мне. Богдан. Мама. Лика. Они стояли в темноте, окружённые холодом, и смотрели на меня так, будто знали то, что я боялась вспомнить.
Я села на кровати, обхватив колени. Холод пола пробирал до костей, но я не шевелилась. Я боялась пошевелиться. Боялась, что движение вырвется за пределы сна и принесёт с собой ещё больше страха.
Я вдохнула. Страх всё ещё был здесь. Он не отпустил меня. Я почувствовала, как он сидит внутри, тихий, но неотступный.