Они внимательно меня выслушали, попросили сесть на диван, чтобы проверить мягкость, и после короткой консультации приняли решение сделать заказ. Я записала детали, уточнила сроки доставки и попрощалась.
Второй покупатель пришёл почти сразу после первых. Это была женщина средних лет, которая выбирала обеденный стол. Она ходила между выставочными образцами, разглядывая формы и оттенки, словно выбирая между воспоминаниями. Мы проговорили не менее десяти минут — обсуждали размер, материал, уход за поверхностью. В итоге она выбрала один из столов с резным узором и попросила оформить доставку.
Я снова вернулась к своему столу, проверив оставшиеся записи. Магазин начинал постепенно опустевать, и мягкий свет в витринах казался особенно уютным. В этот момент я поняла, что день близится к концу.
Вечером, уже закончив смену, я вышла из магазина и шагнула в прохладный вечерний воздух. Лёгкий ветер трепал волосы, а вдалеке слышался шум города. Я направилась к общежитию, где меня ждала тишина комнаты и мысли о предстоящем вечере.
Воздух в комнате общежития был тёплым и влажным от пара душа. Я стояла у зеркала, вытягивая волосы в полотенце, чувствуя, как капли ещё стекают по плечам. На душе было странно — смесь усталости, тревоги и лёгкой дрожи, словно внутри меня всё ещё жила ночь кошмаров. Пахло шампунем и мылом, сквозь которые проникал тонкий запах холодного утра и кофе, выпитого раньше.
Я уже переоделась в простое, но аккуратное платье, чуть облегающее фигуру, и собиралась надеть туфли, когда кто‑то тихо постучал в дверь. Не спеша подошла, слегка приподняв бровь — обычно соседи постукивают, если хотят одолжить соль или попросить помочь.
На пороге стояла она. Комендантка. Строгая, седеющая женщина лет шестидесяти, в аккуратном, чуть старом, но чистом платье и чёрном вязаном кардигане. Её лицо было украшено мягкой улыбкой, которая контрастировала с холодом её взгляда. Она притягивала к себе особое внимание — не за счёт красоты, а за счёт силы присутствия, какой‑то внутренней тяжести и уверенности.
— Агата, — тихо, но чётко сказала она, протягивая мне массивный букет. Букет был огромен, из тридцати алых роз, нежно упакованных в тонкую бумагу. Запах их был сладким, густым и томительным. В руках комендантки он казался почти живым. — Это тебе. От курьера.
Я взяла букет, не отрывая взгляда от её лица. В голове мелькнула мысль: «Кто отправил? И зачем?»
— Открой, — добавила она спокойно, будто знала, что я замешкалась.
Я развернула бумагу, внутри обнаружив записку, аккуратно написанную красивым почерком:
> Тридцать роз — тридцать дней,
Счёт идёт в тишине ночей.
Каждый лепесток — как шаг к судьбе,
Один последний — и нет меня в тебе.
Сердце ёкнуло. Запах роз проник в меня глубже, чем кофе в кафетерии, и разом разбудил странное чувство — смесь тревоги, удивления и... какой‑то необъяснимой лёгкой дрожи.
Комендантка молча стояла, глядя на меня, потом кивнула и тихо удалилась. Я осталась одна, держа в руках букет, и ощущала, как каждое слово записки будто откликается где‑то внутри.
На секунду в комнате воцарилась тишина — только лёгкий шелест листьев за окном и слабый стук дождя по стеклу.
Я прижала букет к груди, чувствуя, что это — начало чего‑то, чего я ещё не понимаю.
Первым, о ком я подумала, был Богдан. Его лицо будто всплыло из глубины памяти — тяжёлый взгляд, резкие линии губ, привычная холодность, за которой всегда пряталась угроза. Букет из тридцати алых роз — это вполне могло быть его. В его стиле было делать всё слишком громко, слишком резко, как будто ставить печать на моей жизни: «Я здесь. Я рядом. Ты никуда не денешься». Я даже почувствовала, как внутри что-то сжалось — тугой комок страха, смешанный с раздражением.
Но уже через несколько мгновений я поймала себя на мысли: нет, это не он. Богдан не стал бы тратить силы на такие игры. Все эти цветы, стихи, намёки — это слишком тонко, почти театрально, а он… он другой. Если бы это был Богдан, он бы не заморачивался с курьерами. Он бы просто появился сам, так, как умеет только он — неожиданно, словно из тени, и заставил бы меня подчиниться. В его характере не было места для таких жестов: он забирает силой, ломает прямолинейно, не оставляя пространства для сомнений или выбора.
И всё же мысль не отпускала. Если это не он, то почему я первым делом подумала именно о нём? Может, потому что Богдан — это символ всего моего страха. Символ того, что я не могу чувствовать себя в безопасности даже в своей комнате.