Башкатов… мысль о нём пришла почти сразу, как только я увидела этот нелепо-роскошный букет. Перед глазами всплыло его самодовольное лицо, эта вечная ухмылка, в которой не было ни капли тепла. Слишком уж похоже на него — устроить такой фарс только ради того, чтобы сбить меня с толку. Он всегда умел задевать меня, будто наслаждался каждым моим раздражением, каждым словом, сказанным в ответ. Для него это было как игра, глупая, но упрямая.
Да, вполне могла быть его обычная месть. Башкатов никогда не упускал случая напомнить о себе, показать, что он рядом, что его «шутки» могут проникать в мою жизнь даже тогда, когда я стараюсь держаться подальше. В его стиле — прислать букет с загадочной запиской, зная, что я буду ломать голову и подозревать кого угодно. Он бы только и ждал, чтобы потом увидеть мою растерянность, услышать злое или дрожащие слова.
Но чем больше я думала, тем сильнее сомневалась. Башкатов был примитивен. Все его выходки строились на резком слове, на колком замечании в лицо, на дешевом способе уколоть. У него никогда не хватало терпения, чтобы плести интриги или устраивать подобные спектакли. Он любил эффект «здесь и сейчас». И всё же от мысли, что это его рук дело, отмахнуться было трудно. В груди неприятно сжалось, словно он и в самом деле где-то рядом, наблюдает и ждёт моей реакции.
Лариса
Но неужели это могла быть Лариса? Мысли об этой девушке врезались в голову, словно острые осколки. Лариса… одна из тех «королев», что всегда держались в тени Оксаны, словно подпевала, но в какой-то момент её жестокость переваливала через все границы. Её смех был холодным, будто нож по стеклу, а глаза напоминали пустые зеркала, где отражалось только удовольствие от чужих унижений. Я до сих пор помню, как она связала меня и заперла в тёмном чулане на целую ночь — не из ненависти, а просто ради забавы. Для неё боль других была развлечением.
И всё же после той истории мы больше не пересекались: я, собравшись с силами, рассказала ректору правду, и Ларису исключили. Я до сих пор помню, как она кричала, как её рвало от бессильной ярости. Тогда я впервые дала отпор — ударила её, показала, что я не безмолвная жертва. И теперь у Ларисы было сразу два мотива: во-первых, её извращённое желание ломать и унижать, во-вторых, жгучая месть за то, что я разрушила её «идеальный» статус.
Мог ли этот букет быть её работой? Тридцать алых роз, сопровождаемых мрачным стихом, вряд ли были символом романтики. Это больше походило на предупреждение, на изощрённый способ снова дотронуться до меня, снова напомнить, что она жива где-то рядом и наблюдает. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Да, Лариса была способна на такие игры — холодные, пугающие, идущие не от чувств, а от желания раздавить.
Алина
Сначала я даже не хотела думать о ней. Но мысль о Алине всё же пришла. Она — королева школы, и хотя в университете она не провела и месяца, умение держать власть и внимание за собой у неё осталось. Всегда безупречная, холодная, уверенная в себе, словно весь мир у её ног. Её поступки всегда были продуманными, а взгляд — точным и расчётливым. Она умела находить слабые стороны людей и использовать их.
Алина любила контроль и манипуляции. Для неё унижение других было не просто развлечением — это способ доказать собственную силу. Возможно, этот букет — не просто знак, а тщательно спланированная акция. Чтобы привлечь внимание, посеять тревогу, заставить меня сомневаться.
Я вспомнила, как однажды она тихо, почти незаметно, разрушила репутацию девушки, просто из‑за собственной прихоти. Легко и красиво, без лишнего шума. Это говорило о том, что если Алина решит сделать шаг, она сделает его так, чтобы никто не догадался. И это делало её опасной.
Понимание пришло само собой — она могла сделать это. Потому что для Алины игра с чужими судьбами — всего лишь способ подтвердить своё превосходство.
Я стояла, глядя на букет, и думала о них. Лариса, Алина и Башкатов. У каждого из них были мотивы, и каждый из них мог это сделать.
Вихрь подозрений
Прошёл почти час с того момента, как я получила букет. Час — и этот странный, чуть сладковатый аромат роз всё ещё висел в комнате, словно невидимая вуаль, окутывающая всё вокруг. Он проникал в лёгкие, прилипал к коже, и в нём было что‑то тревожное, словно цветы хранили чужую мысль или предупреждение. Я сидела на краю кровати, скрестив руки на коленях, и чувствовала лёгкий страх. Не панический, не всепоглощающий ужас, но холодок, который пробегал по спине и оставлял ощущение, что сейчас что‑то произойдёт. Страх — тихий, но отчётливый. Страх перед тем, что Богдан, тот самый человек, который однажды сломал мою жизнь, может узнать обо мне и прийти.