Когда я вошла в коридор, то сразу поняла — чего-то не хватает. Сумки не было.
— Где моя сумка? — спросила я, поднимая голос, но в нем звучал не крик, а ровный вопрос, сквозь который пробивалась тревога.
Одногруппники, которые шли рядом, тут же отвернулись, не желая смотреть мне в глаза. Было ощущение, что все знают, но никто не скажет.
Я обвела взглядом коридор и увидела Башкатова. Он стоял у стены, ухмыляясь. Его взгляд был направлен на меня, и эта ухмылка имела что-то вызывающее, почти насмешливое. Я почувствовала, как внутри меня что-то защемило.
Я подошла к нему, стараясь не показывать внутреннего раздражения, хотя грудь сжималась от напряжения.
— Верни сумку, — сказала я чётко, без лишних эмоций.
Он только хитро усмехнулся и, поднося сумку ближе к себе, сказал:
— А ты спляши, потом верну.
Вокруг послышался тихий хохот, приглушённый, но достаточный, чтобы я услышала. Все начали переглядываться, некоторые улыбались. Но я понимала — это не просто шутка. Это издёвка, намеренная провокация. Башкатов всегда умел играть словами, жестами, и это было его оружие.
Я шагнула к нему вперёд, наклонилась чуть ближе, чтобы слова были слышны только ему:
— Если сейчас же не вернёшь, я позвоню в полицию и напишу заявление о воровстве. Это будет не просто жалоба — это будет доказательство.
Его ухмылка на мгновение сменилась на недовольство. Взгляд стал острым, почти холодным. Он сделал шаг вперёд ко мне, гневно спросил:
— Что? Ты назвала меня вором?
Вокруг зашумели голоса, и в этот момент подошёл наш одногруппник. Он лёгким движением хлопнул Башкатова по плечу и сказал:
— Ой, да ладно вам, это была шутка.
Башкатов на секунду отступил, будто не ожидая вмешательства. Он бросил на меня взгляд, в котором проскользнула смесь раздражения и вызова. Потом он, сдерживая что-то внутри себя, вынуждено протянул сумку.
Я взяла её, немного улыбнувшись, чтобы не дать ему понять, что меня задело.
— Просто верни сумку и хватит, — сказала я, пытаясь уйти от конфликта.
Но мысль всё равно осталась в голове. Башкатов — урод. Он любит провокации, насмешки, он получает удовольствие от того, что может вывести человека из себя, поддразнивать, унижать. И тогда я подумала: а что, если этот букет — тоже его игра? Он мог сделать это просто ради того, чтобы испытать меня, посмотреть, как я отреагирую. Он вполне мог это сделать.
Но разум подсказывал — это пока только догадка. Исключать Башкатова нельзя, но и утверждать, что это он — преждевременно.
Я шла дальше по коридору, держась за сумку крепче, ощущая на плечах взгляд однокурсников. Они не догадывались, насколько глубоко он меня задел. Никто не видел, что за этим стоит.
И в голове снова мелькнула мысль: я должна проверить каждого.
Когда я уже отошла от него, но всё ещё держала сумку в руках, в голове крутились слова Башкатова. Его ухмылка, тот тон, которым он сказал: «А ты спляши» — всё это не давало мне покоя. Он не просто так взял мою сумку, это было намеренно. И не просто ради шутки, а ради того, чтобы вывести меня на эмоции. И он, кажется, добился своего.
Я шла по коридору, ощущая, как лёгкое раздражение медленно перерождается в холодную злость. Мне было важно понять — зачем он так сделал. Может, он считает меня слабой? Или это просто способ заявить о себе, показать, что он имеет над кем-то власть? Башкатов всегда был мастером провокаций. Он умел так вести себя, чтобы человек не заметил, как его выводят из равновесия.