— Вспоминал, — сказал он просто, без тени стыда.
— И каковы воспоминания на вкус? — подошла она ближе, чувствуя, как по телу разливается приятная, тёплая волна.
— Яркие. Даже слишком. Пахнут тобой и... обещанием.
Он потянул её к себе за талию. И на этот раз их поцелуй не был стремительным или отчаянным, как в те редкие моменты, когда они выкраивали секунды между детским «мама» и «папа». Он был медленным, глубоким, внимательным. Они стояли, прижавшись друг к другу посреди комнаты, залитой вечерним солнцем, и просто целовались, как подростки, боящиеся сделать следующий шаг и разрушить хрупкое волшебство момента. Это было сладко и мучительно одновременно.
— Пап! — раздался оглушительный, пронзительный крик из гостиной. — У Тани из носа пошла кровь! Прямо фонтан!
Артём застонал, не размыкая объятий, и упёрся лбом в её плечо.
— Это уже не смешно, — прошептал он в ткань её свитера. — Это какая-то мистическая чертовщина.
— Это жизнь, — вздохнула Лена, гладя его по стриженым волосам, в которых уже пробивалась седина. — Наша, родная, прекрасная и ужасная жизнь.
Кровь, к счастью, оказалась не «фонтаном», а парой капель из-за того, что Таня в попытке стать фокусником засунула в нос сухую фасолину. Фасолину извлекли пинцетом под дружные вопли «не буду, боюсь!», нос промыли. Вечер был спасён, но романтическое настроение — безвозвратно утеряно.
Перед сном Таня, уже чистая и умиротворённая, сидела на коленях у Артёма, а он читал ей сказку. Она прижималась к его груди, и её маленькая рука лежала на его щеке.
— Пап, а ты волшебник? — спросила она сонно.
— Нет, рыбка, я просто папа.
— Нет, ты волшебник. Ты фасолинку из носа достал. Ты самый сильный волшебник.
Артём переглянулся с Леной через комнату, и в его глазах она прочитала безмерную, немую любовь, которая затмевала всю усталость этого дня.
Смс от Артёма (поздно ночью, когда Лена уже засыпала): «Я это запомнил».
Лена: «Что? Фасолину?»
Артём: «Этот поцелуй. Мы к нему ещё вернёмся. Я тебе обещаю».
Лена: «Обещаешь?»
Артём: «Клянусь тремя подберёзовиками Вани и одной фасолиной Тани».
День шестой. Суббота. Планы
Они пытались построить планы на оставшиеся выходные. Получился классический, почти фольклорный родительский разговор, полный горького юмора и смирения.
— Завтра можно поспать подольше? Хотя бы до девяти? — спросила Лена, с надеждой, которую сама же считала тщетной, глядя на Артёма.
— Теоретически да, — кивнул он, сцепив руки на затылке. — Если Ваня не решит, что завтра в семь утра — идеальное время для репетиции оркестра с использованием кастрюль, ложек и свистка.
— А вечером? Может, фильм какой посмотрим? Вместе?
— Если Таня не сломает телевизор, пытаясь поймать за хвост мультяшного пони, которого она там увидит. Или если Ваня не зальёт его компотом, изображая извержение вулкана.
Они сидели на кухне, пили вино — то самое, припасённое Артёмом для их «свидания» неделю назад. Дети в гостиной смотрели мультики, и доносившиеся оттуда звуки были привычным и даже умиротворяющим фоном. Ваня подошёл к Лене и, ни слова не говоря, положил голову ей на колени. Она автоматически начала перебирать его мягкие волосы, и он зажмурился от удовольствия.
— Знаешь, а ведь ничего, — сказала Лена неожиданно для самой себя.
— Что ничего? — Артём поднял на неё уставшие, но спокойные глаза.
— Что вот так. Что планы наши рушатся, как карточные домики. Что мы вечно невыспавшиеся и уставшие. Что мы не можем спокойно поцеловаться, не получив сигнал тревоги. Ничего.
Он посмотрел на неё, и в его глазах она прочитала то же самое понимание, ту же странную, зрелую форму счастья. Да, они устали. Да, они порой мечтают о тишине и о том, чтобы их оставили в покое. Но эта жизнь, эта суматоха, эти крики, слёзы, смех и эти вечные «почему» — это и есть они. Настоящие. Живые.
— Мы могли бы нанять няню, — предположил он скорее по привычке. — На субботу, например.
— И что бы мы делали? — улыбнулась Лена.
— Пошли бы в кино. Или в ресторан. В тихий, где нет детского меню и раскрасок.
— И всю вечеринку говорили бы о детях, — рассмеялась она. — Вспоминали бы, что там с ними, звонили бы няне каждые полчаса.
— Точно, — хмыкнул Артём. — Лучше уж останемся дома. Со своим личным, родным цирком.
Они чокнулись бокалами. Звон стекла прозвучал как торжественный салют.
— За «останемся дома».
День седьмой. Воскресенье. Неожиданный подарок