В их спальне было тихо. Они молча разделась и легли. Он повернулся к ней, его рука потянулась к застёжке её бра. Лена мягко остановила его.
– Просто обними меня, – попросила она шёпотом. – Крепко.
Он обнял. Они прижались друг к другу, как две ложки, и заснули за пять минут, даже не поцеловавшись на ночь.
День пятый. Пятница. Мыльная опера
Последний рабочий день перед выходными висел в воздухе тяжёлым, усталым полотном. Везде стояли полу-распакованные сумки для поездки к бабушке. На диване гора детской одежды, которую Лена пыталась отсортировать. Включенный для фона музыкальный канал играл что-то бодрое и ненавязчивое. Пахло хлоркой – Лена мыла полы перед отъездом, – и пиццей, которую заказали на ужин, потому что сил готовить уже не оставалось.
Лена снова была в его футболке. Он, проходя мимо, чтобы вынести мусор, потянулся и дернул её за небрежный пучок на затылке, как в старые, ещё «свободные» времена, когда они могли позволить себе валяться в постели до полудня. Это простое, бытовое прикосновение заставило её сердце ёкнуть от нежности.
Он смотрел на неё, которая, стоя на коленях, пыталась затолкать в сумку очередного плюшевого медведя, настоящего «Тотошку», без которого Таня не могла заснуть, и его вдруг накрыла волна такой всепоглощающей нежности и желания одновременно, что он на мгновение потерял дар речи. Её концентрация, её упрямство, эта смесь силы и уязвимости в её согнутой спине – он любил её в такие моменты особенно сильно.
Позже они мыли посуду. Бедро к бедру. Он оттирал сковороду, она споласкивала тарелки. Пена была до локтей.
– Завтра последний рывок, – сказала Лена, глядя в окно на темнеющее небо. – Упакуем, отвезем…
– Послезавтра в это время они будут у бабушки, – перебил он её, и его мокрые, тёплые пальцы скользнули по её оголённой руке от локтя до запястья, оставив влажный след. – А мы… мы будем мыть посуду голыми.
Лена фыркнула, но щёки её покраснели, а в животе ёкнуло.
– Романтик. А я думала, ты предложишь посмотреть сериал.
– Можно и сериал, – он наклонился к её уху. – Без посуды. И, возможно, без телевизора.
Ваня, проходивший мимо с конструктором в руках, остановился.
– Пап, а почему, когда мужчина и женщина женятся, мужчина всегда целует женщину в губы? А не в нос, например?
Артём, не отрывая взгляда от Лены, ответил:
– Потому что губы – самое вкусное, что есть у женщины.
– Как клубника? – уточнил Ваня, явно представляя себе этот гастрономический образ.
– Именно, – кивнул Артём, всё так же глядя на Лену. – Как самая спелая, самая сладкая клубника.
Лена закатила глаза, но не смогла сдержать широкой, счастливой улыбки.
Позже, лёжа в кровати, она отправила ему сообщение:
«Буду ждать оценки моих вкусовых качеств. Шеф-повар строг?»
Он ответил почти мгновенно:
«Строг. Дегустация будет долгой и тщательной. Начиная с губ и заканчивая... самыми сладкими местами. Буду сравнивать с клубникой. НАа придётся постараться».
Она не дождалась, когда он уложит детей и так и уснула с телефоном в руке и с этой улыбкой на лице.
День шестой. Суббота. Последние объятия.
Упаковочный хаос достиг своего апогея. «Тотошка! Где Тотошка?!» – носилась по квартире Таня, поднимая переполох. «Мам, а можно я возьму все книжки про Ти-рекса? Бабушка сказала, что у неё есть полка!» – не унимался Ваня. Лена, как запрограммированный робот, складывала, застёгивала, проверяла списки. Артём бегал между квартирой и машиной, загружая багажник до самого верха.
В суматохе, в прихожей, за грудой детских рюкзаков и коробок для яблок из бабушкиного сада, он поймал её. Прижал к стене, загородив собой от возможных детских глаз. И поцеловал.
Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-вспышка, поцелуй-напоминание, поцелуй-захват. В нём было все: девять лет совместной жизни, двое детей, тонна накопленной усталости, море нерастраченной страсти и та самая, острая до боли, нежность. Они дышали друг в друга, их руки не ласкали, а хватали, впивались, пытаясь впитать друг друга через кожу, запомнить это ощущение перед предстоящей разлукой, пусть и короткой. Лена ответила с той же яростью, впившись пальцами в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе.
Они отъехали от дома, тяжело дыша, губы распухшие, глаза блестящие.
– Это что, новая игра? – спросил Ваня с заднего сиденья, с интересом разглядывая родителей.
– Да, сынок, – выдохнул Артём, глядя на дорогу в зеркало заднего вида. – На выживание.
На даче, передавая детей, сумки и бесконечные инструкции («Мама, только без шоколада перед сном!», «Папа, не давай ему планшет больше часа!»), Лена почувствовала странную, щемящую пустоту под ложечкой. Будто от неё отцепили парашют, который все эти годы тянул её вниз, но зато не давал разбиться.