Машина тронулась в обратный путь. В салоне воцарилась оглушительная, непривычная тишина. Они ехали, не говоря ни слова, просто глядя на дорогу, на мелькающие за окном поля. Их руки лежали на соседних подлокотниках, мизинцы почти соприкасались.
День седьмой. Воскресенье. Тишина.
Они вернулись домой. Ключ повернулся в замке с тихим, но оглушительным в своей финальности щелчком. Дверь закрылась.
Тишина.
Она была не просто отсутствием звуков. Она была плотной, бархатной осязаемой. В эту тишину можно было завернуться, как в одеяло. Тишина, в которой не слышно топота маленьких ног, споров из-за игрушек, воплей «мама!» и громкого скороговоркой рассказа Вани о динозаврах. Было слышно, как тикают часы в гостиной, как гудит холодильник на кухне, как скрипнула половица под ногой.
Они стояли в прихожей, слушая эту тишину, как музыку. Потом переглянулись. В глазах Лены был немой вопрос, смесь надежды и неуверенности. В глазах Артёма – такой же немой, но твёрдый ответ. Они медленно прошли по коридору в спальню, скидывая по пути одежду. Куртки упали на пол, потом джинсы, футболки.
В спальне он потянулся к ней, чтобы снять с неё последнюю преграду – те самые чёрные кружевные трусики, но она мягко остановила его руку. Взяла его ладонь в свою и подвела к кровати. Они легли. Просто легли. Лицом к лицу. Кожа к коже.
– Знаешь, что? – прошептала Лена, глядя ему в глаза. Её взгляд был чистым, прозрачным и уставшим до самого дна. – Я боюсь, что, если мы сейчас начнем, я просто усну у тебя на плече. Прямо посреди… всего.
Он закрыл глаза и глухо, с облегчением рассмеялся.
– Господи, Лен… Я думал, я один разваливаюсь. У меня единственная мысль – это про то, как бы не двигаться следующие сорок восемь часов.
Они разделись без всякой эротики, с практичностью и быстротой хирургов, готовящих пациента к операции. Забрались под прохладное, чистое бельё. Он притянул её к себе. Она пристроилась головой на его груди, их ноги переплелись. Дыхание постепенно выровнялось, сердца начали биться в унисон.
Лена подняла на него тяжелые, налитые свинцом веки и прошептала то, что было самой чистой правдой на свете:
– Нам бы пару дней просто поспать…
Он поцеловал её в макушку, в самую седину, что проступила у висков и которую она уже не закрашивала.
– Спи. Я тут.
И они заснули. Спутавшиеся, голые, дышащие в унисон. В их тихой, наконец-то тихой, квартире. Без страсти, без движений, без секса.
Но в абсолютном, безмолвном согласии. В понимании, которое глубже любой страсти. В любви, которая могла позволить себе просто быть. Без усилий.
И это было даже лучше. Это было начало их личных, выстраданных каникул.
Неделя каникул
День первый. Понедельник. Пробуждение в новой реальности
Тишина обрушилась на Лену, едва она открыла глаза. Не просто отсутствие звуков — плотная, почти осязаемая тишина, в которой утонул привычный утренний хаос. Ни детского топота, ни требовательного «Мама, сок!», ни возни в соседней комнате. Она лежала на спине, прислушиваясь к собственному сердцебиению и глядя в потолок. Воздух в спальне был прохладным и неподвижным. Луч солнца, пробиваясь сквозь щель в шторах, падал на паркет длинным золотистым прямоугольником, и в его свете не кружили пылинки, поднятые недавней вознёй.
Артём спал на спине, раскинув руки, и занимал не только свою половину кровати, но и заметно посягал на её территорию. Его лицо, обычно подёрнутое лёгкой усталой озабоченностью даже во сне, было абсолютно расслабленным. Морщинки у глаз разгладились, губы были приоткрыты. Лена осторожно выбралась из-под одеяла, накинула его старый, выцветший халат, пахнущий ими обоими, и босиком вышла на кухню.
Приготовление кофе превратилось в неторопливый, почти медитативный ритуал. Она молола зёрна, наслаждаясь гулом кофемолки, который не заглушался детскими криками. Заливала воду в кофемашину и просто смотрела, как струйка тёмной, ароматной жидкости наполняет стеклянную колбу. Пахло кофе. И свободой. Горьковатой, непривычной, пьянящей.
— Пахнет… понедельником без спешки, — произнёс за её спиной хриплый от сна голос.
Она обернулась. Артём стоял в дверях в одних боксерах, потирая ладонью щетину на щеках. Он смотрел на неё затуманенным, но спокойным взглядом.
— Новый парфюм, — улыбнулась она, протягивая ему дымящуюся чашку. — «Утренняя тишина». Выпуск ограниченный.