День третий. Среда. Немая симфония
Они почти не разговаривали. И это была не та неловкая, тягостная тишина, а уютная, глубокая, наполненная пауза между двумя людьми, которым слова не нужны, чтобы понимать друг друга. Артём заперся в кабинете с гитарой, которую годами собирался настроить и заменить струны. Лена устроилась в гостиной с ноутбуком и дизайнерским проектом, который вечно откладывала «на потом, когда появится время подумать о чём-то, кроме детского расписания».
Из кабинета доносились робкие, поначалу фальшивые аккорды, довольное бормотание, а потом — первые, ещё неуверенные, но уже чистые звуки песни, которую он играл ей на день рождения, когда они только начали жить вместе. Из гостиной — ритмичный стук клавиатуры и редкие возгласы: то одобрительное «ах!», то задумчивое «мм…», когда Лена находила удачное цветовое решение или придумывала остроумную планировку.
Он вышел на кухню за чаем и, проходя мимо гостиной, остановился в дверях, прислонившись к косяку. Она сидела, скрестив босые ноги на диване, в старых очках в роговой оправе, с тем сосредоточенным выражением лица, от которого заострялись её скулы. Несколько секунд он просто смотрел на неё, на эту знакомую и такую родную картину. Потом подошёл, не говоря ни слова, и положил руку ей на плечо. Она прикрыла глаза, чувствуя тепло и тяжесть его ладони, шершавость кожи на кончиках пальцев.
Позже она принесла ему на блюдечке бутерброд с сыром, поставила на стол рядом с гитарой, молча вышла, но на прощание провела рукой по его спине — от шеи до самого низа, медленно, почти нежно.
Вечером они сидели на балконе, устроившись в широком кресле-качалке, и пили вино. Молчали. Их руки лежали на подлокотнике, мизинцы едва касались друг друга, и это лёгкое прикосновение было громче любых слов. Они смотрели, как зажигаются огни в окнах соседних домов, как кто-то включает телевизор, а кто-то, как они, просто сидит у окна. В этой тишине было больше понимания и близости, чем в самых долгих и откровенных разговорах.
Переписка днём
Артём (Лене в гостиную): «Я тут играю блюз. Блюз об одиноком парне, у которого есть всё: тишина, настроенная гитара и спящая красавица-дизайнер в соседней комнате. Разбуди меня, когда захочешь живого звука. Или просто приди. Дверь не заперта. Как и я».
Лена: «Слушаю. И пишу проект под твой фальшивый, но до мурашек душевный блюз. Получается удивительно гармонично. Продолжай. А я скоро. Мне осталось только договориться с воображаемым заказчиком о цене за этот шедевр, рождённый под твою гитару».
Артём: «Скажи ему, что цена — один твой поцелуй. Или два. Я не жадный. Я — блюзовый музыкант, я привык к малому».
День четвёртый. Четверг. Ночь кино и карамели
— Сегодня, — торжественно объявил Артём, расстилая на диване самый мягкий, пушистый плед, — мы осуществим нашу давнюю, стратегическую, отложенную на годы мечту. Мы посмотрим три фильма подряд. Без пауз на «мам, пить», «пап, страшно», «а когда это кончится?» и «а почему он её бросил?»
Лена в ответ устроилась на кухне и приготовила попкорн. Не из микроволновки в целлофановом пакете, а на сковороде, с сахаром и сливочным маслом, как делала её бабушка. Квартира наполнилась сногсшибательным, тёплым, почти новогодним ароматом карамели и лопающейся кукурузы.
Они устроились на диване, закутавшись в один плед, как два кокона в одном общем коконе. Артём запустил первый фильм — тот самый, с запутанным сюжетом, который они не могли посмотреть с детьми, постоянно отвлекаясь на объяснения. Они комментировали героев, спорили о предсказуемости сюжета, делились огромной миской попкорна. Их пальцы встречались в ней, и Лена смеялась, вытаскивая свою руку, липкую от сахара, а он притворно хмурился и вытирал пальцы о её халат.
В середине второго фильма, насыщенного длинными философскими диалогами, Лена не выдержала и уснула, уронив голову ему на плечо. Он не стал её будить, не шелохнулся, просто убавил звук до шёпота, чтобы не мешать ей, и смотрел фильм дальше, чувствуя её тёплое, ровное дыхание на своей коже, впитывая её тепло. Он гладил её волосы, вьющиеся и мягкие, как шёлк, и это было настолько прекрасно, так наполнено простым человеческим счастьем, что он готов был просидеть так до утра, до онемения всех конечностей.
Она проснулась под финальные титры третьего фильма, в самый драматичный момент музыки.
— Я всё проспала? — сонно спросила она, протирая кулачками глаза, как их дочка. — Кто кого спас? Они поженились?
— Всё самое главное, — солгал он, целуя её в висок, в мочку уха, в щёку. — Герой всех спас, злодей раскаялся и ушёл в монастырь, а они поженились и родили двойню.