Через некоторое время в магазин пожаловали какие-то сомнительные личности – выходит, мёртвое село не такое уж и мёртвое? Эти люди в достаточно вежливой форме попросили списать им некий ночной долг, совершенно не удивившись тому, что перед ними – Ларссон, которого они видят впервые в жизни. Да-да, они повели себя так, словно знают его давно и хорошо!
Когда стемнело, Ларссон не заторопился домой – его влёк, его манил чей-то очень приятный голос. Красивое пение доносилось из ночного клуба напротив. Любопытство взяло верх, и Ларссон пошёл туда – а войдя, не увидел никого – ни певицы, ни её зрителей, хотя пение продолжалось. Это не была запись на каком-либо носителе – это точно было исполнение вживую – как в старые добрые времена, когда певицы пели в кабаках.
Отчего-то вопрос, кто же именно поёт, встал для Ларссона вопросом жизни и смерти; мысленно он умолял назвать имя и показать лик – вот только провидение посмеялось над ним, так и оставив в неведении.
***
Среда не принесла Ларссону ничего интересного – в отличие от четверга, который с самого утра принёс с собой грозу и ненастье.
Одна из молний попала в башню напротив, и её крыша вспыхнула, как солома. Снизу вверх заструился густой и чёрный дым, вертикальный и длинный – что удивительно, не рассеивающийся никакими порывами ветра. Это поразило Ларссона, и он выполз на свет Божий, дабы повнимательней рассмотреть башню – несмотря на ливень и слякоть.
Неожиданно дождь и грязь сменились на пустошь, над которой довлел густой туман пепла. Из этого похоронного смога лезли невидимые миазмы – ядовитые испарения, вдыхание которых отразилось на Ларссоне немедленно – он кашлял и чихал, его глаза слезились, руки дрожали, а ноги словно навеки приросли к этой безлюдной земле.
Запрокинув голову вверх, Ларссон еле различил силуэт башни и ахнул: не старая водонапорная, но древняя и чёрная башня явилась его взору. Одинокая, полускрытая во мгле, окутанная предельно мрачной, гнетущей атмосферой... Там Ларссон различил дым, и пар, и пламя, и крик, и скрежет в сумраке, и чей-то шёпот; там и лёд, и деревьев сухостой. У основания башни, у гигантских врат он увидел ров, кишащий королевскими кобрами; чёрные вороны и летучие мыши зловеще вьются над башней. Возможно, в шпиле роковом и грозном водятся демоны и монстры, ведьмы и всякая нежить? Быть может, в самой башне ещё кто-нибудь да есть, ибо в окнах видны огоньки от зажжённых подсвечников; на него, единственного зрителя глядят мириады глаз…
И открылось вдруг Ларссону, что владыка сей башни, её Страж – тень, что ни жива и не мертва.
Вскоре Страж явился пред очи Ларссона лично – чёрные, кожаные, перепончатые крылья вынесли архидемона и тринадцать его реликтовых слуг из Семи церквей ада, его фанатиков-адептов из тёмного убежища, вынесли из сырых подвалов подгорных пещер на самый верх. Фантомные вибрации явили анатомию, чуждую природе человеческой, а глубинный изолянт, этот таинственный изгнанник и бунтарь уставился на Ларссона взглядом, в котором читалась скрытая ярость – такая, что Тринадцать попятились прочь и скрылись во мгле. Стража сопровождал сторожевой пёс, десница и сумеречный хранитель тайн молчаливого мага и его проклятого маяка, потускневшего среди безводной глади.
Тогда Ларссон, стоя напротив чародея, кудесника и колдуна в дни неправды его, узрел Зло во всей его красе и спешно воззвал к Тому, о ком редко вспоминал в дни хорошего настроения своего, в дни хорошего урожая своего и в прочие дни счастья своего. И начал совершать молитву в виде венчика милосердия и литания ко всем святым.
Рассмеялся тогда Страж и бессмертный философ на нечленораздельные бормотания Ларссона и через говорящего пса своего рассказал ему, что не по своей воле избрал он путь сей – теневого господина вынудили к этому люди, и свою чёрную магию ведьмак использует скорее для защиты, а не для нападения. Страж – затворник, изгой, потому что его мировоззрение не совпадает с мнением большинства; потому что он огрызается едкой, горькой, язвительной правдой против вселенской несправедливости, холодности и чёрствости (невольно сам становясь плохим и злым). Властелин загнан в угол, он противопоставляет себя, свои принципы всему миру, Системе, и очень обижен, что социум видит в нём лишь изъяны, пороки, недостатки, словно в нём нет абсолютно никаких качеств, достоинств и талантов. Этот непризнанный гений не зря выбрал в качестве своего оплота башню: башни и пещеры – удел одиночек. Взгляд скитальца, отщепенца преисполнен мести, ненависти и злобы – но, вместе с тем – и сожаления, боли, усталости, печали, тоски, мучений, страданий, угрызений совести. Но как в «Инь и Ян» не бывает ни абсолютного зла, ни абсолютного добра, так и чудовище надеется, что однажды его примут таким, какой он есть, и ответит взаимностью та Леди, та красавица, которую он любит вот уже много десятков лет. Тогда и башня превратится в прекрасный замок, и ров станет дивным, чистым водоёмом, и кобры обратятся в верных друг другу на всю жизнь лебедей, и вороньё станет ласточками, и мыши летучие станут добрыми феечками. И согбенные заклятьем и возрастом деревья расцветут, и рассеется всякий мрак вокруг.