Больше пёс той твердыни не вымолвил не слова, а немой Страж, так и не сняв капюшона и не явив лика своего, низверг самого себя обратно в глубины башни, которую Ларссон про себя окрестил «Witchtower»; низверг к единственному (но ныне покойному) другу – древнему безымянному дракону, от которого осталась лишь осквернённая усыпальница и мощи незримого присутствия его.
И Башня стала башней, и ничего более не напоминало о месте великой скорби, о месте вечного траура существа, бывшего некогда самым несчастным человеком на свете – лишь грязь; грязь, природа которой не только лишь в результате обильных осадков.
***
В пятницу, после обильного дождепада в четверг, расцвела Земля ковром из самых благоуханных соцветий, видимых и невидимых, реальных и нереальных. И искали с Ларссоном встреч две нимфы, одна из которых – Наяда, что выплыла из глубокого водоёма, а другая – Дриада, что спустилась с кроны большого дерева. И беседовали нимфы с Ларссоном три дня и три ночи, и сказали ему, что они – девы из его далёкого прошлого, которых он знавал лично; артистки и певицы, которые сильно изменились с течением времени. И искали нимфы пред Ларссоном прощения для себя за то, что чувство осталось платоническим, ибо слишком добр, правилен и хорош оказался для них Ларссон. И вложили персты свои в длани его, и склонили главы свои к плечам его, как ивы плакучие гнутся к земле. И сидели неслышно, и слушали тишину, и вглядывались в горизонт тремя парами глаз.
***
В субботу, против обыкновения своего, Солнце не восстало, и сидел Ларссон в темноте кромешной. И истребился на время дух Ларссона из материала его, и очутился, оказался на Плутоне, где хлад и мрак из-за удалённости от светила дневного, от центра Системы. И совершал в тот день Ларссон иные космические вылазки, и совершал некоторые математические расчёты. И с превеликим упоением, взахлёб читал он «Сомнохроникос» чернокнижника Герциуса (он же «Liber Somniorum»), и древний, малоизвестный триптих, в цикл которого входят «Фантазиум/Воображариум», «Пандемониум/Инфернариум» и ещё одна книга, чьё название доселе неизвестно.
На следующий день Солнце всё-таки решило выйти из небытия, и ярко светило весь день, согревая и душу, и плоть. А Ларссон, навсегда покидая этот мир, думал о том, чем была для него эта неделя грёз – сном или явью, помутнением рассудка/сознания или чем-либо ещё. С надеждой, умирая, он мечтал лишь о том, чтобы и грядущий его путь был столь же интересным – уж лучше несколько ярких, запоминающихся мгновений, нежели целая жизнь, если она сера, уныла и никчемна.