Глафира ничего не заметила. Войдя в комнату, она лишь вопросительно взглянула на светловолосую, с преувеличенным интересом смотревшую в окно, а затем, тихо окликнув ее, позвала на кухню.
— Вы так вкусно чай завариваете! — восхитилась Катя.
— Давай лучше на «ты», — улыбнулась Глафира, тоже делая небольшой глоток. — А чай заваривать умеет каждый, тут же нет ничего сверхъестественного!
— Не скажи! Вот у меня чай либо супер-пуппер-мега-гипер-перезаваренный получается, либо как… гхм, в общем, не получается у меня, — светловолосая заметно поникла.
Теперь Катя сидела с таким видом, словно у нее уже жизнь подходила к концу. А она так и не научилась нормально заваривать чай. Глафира только искренне улыбнулась: чувство ревности стало постепенно сходить на нет. Светловолосая девушка оказалась сущим ребенком, а ревновать к детям — это уже попахивает чем-то странным. Наоборот, кареглазой даже начинало нравиться это наивное и невинное — какое заблуждение! — дитя.
— Я хотела попросить у тебя прощения за то, что я неправильно о тебе думала, — неожиданно произнесла Глафира.
Все это было сказано настолько внезапно, да еще и таким серьезным тоном, что Катя предупредительно поставила на стол чашку чая. Девушке стало еще больше стыдно: мало того, что она позволила себе дотронуться до Карины, так еще и Глафира теперь просит за что-то прощения. Это было для нее слишком. Катя была готова уже вот-вот раскаяться в своих действиях, но тут Глафира продолжила:
— Только вот я не знаю, что ты там говорила про то, что Карина верная… да вот только она мне… не жена, к сожалению, — посмотрев в сторону, с тяжелой грустью, с которой она уже смирилась, произнесла девушка. — Не жена, — будто бы отвечая на немой вопрос, вновь сказала Глафира.
Катя, которая была потрясена подобной новостью, стала спешно соображать. Значит, Карина свободна? Значит, ей нечего стыдиться того, что она чуть ли не в присутствии Глафиры дотронулась синеглазой? На лице Кати расцвела счастливая улыбка, но продержалась недолго. Новые вопросы, безрадостные и обидные, сурово ворвались в голову девушки. Значит, Кара соврала? Но и это было не так тяжело, как последний вопрос, который больше всего потряс душу девушки. А Арсений? Катя похолодела. Ее лицо, обычно улыбающееся, по-детски невинное, теперь было словно маска. Тонкие губы были сжаты, серые глаза смотрели вперед, не видя ничего, да и вообще все лицо девушки выражало какое-то холодное осуждение к самой себе, суровую серьезность.
— Что-то случилось? — осторожно спросила Глафира, которая заметила все эти изменения.
Заметив, что Катя изменилась в лице как раз после слов девушки о том, что Глафира не жена Карине, кареглазая начала чувствовать себя виноватой. Но Катя, к которой постепенно начала возвращаться ее веселость, вздохнула и спокойно улыбнулась, а затем тихо произнесла:
— Прости, просто мысли.
Глафира, не привыкшая лезть к человеку в душу, только кивнула в ответ.
— Что с ней произошло? — наконец-то задала мучивший ее вопрос Катя.
Кареглазой не надо было повторять дважды, она поняла, о ком шла речь в этом тяжелом вопросе. Решив, что говорить все Кате не стоит, так как Карина была бы против этого, и вообще против того, чтобы что-то говорить светловолосой, — Глафира решила урезать свой рассказ, но вначале спросила:
— Почему я могу тебе доверять?
— У тебя нет причин мне доверять… — задумчиво произнесла Катя. — Но и нет причин, чтобы не доверять.
Кареглазая только вздохнула:
— Я не знаю, сколько я могу рассказать тебе, и имею ли я право вообще говорить об этом. Я уверена только в том, что сама она тебе точно вряд ли расскажет. И если ты действительно волнуешься за нее, то тебе я скажу только одно: она больна. Врачи не знают, что с ней происходит, что с ней произойдет. Никто даже не думал о том, что она очнется…
— Очнется? — безжизненным голосом переспросила Катя на автомате.
Светловолосая даже забыла о том, что нужно двигаться, дышать, моргать. Как только Глафира сказала о том, что Карина больна, словно несколько тысяч вольт прошло сквозь тело девушки. Если бы она стояла, то почувствовала бы, как почва уходит у нее из-под ног. Все стало каким-то невероятно тяжелым. Катя быстро опустила чашку с чаем на стол так, что несколько капель оказались на этом самом столе, но девушка не обратила на это внимания. Она чувствовала, что за словом «больна» кроется что-то гораздо серьезнее обычной простуды. Теперь головные боли Карины воспринимались иначе. Девушка побледнела и в ожидании продолжения слушала Глафиру.
— Она была в коме несколько лет… — нехотя произнесла кареглазая. Не потому, что не желала об этом рассказывать, а потому, что чувствовала, каким взглядом на нее посмотрела бы синеглазая, если бы узнала, что Глафира рассказала обо всем Кате.