Венька бросил весло и поджал под себя покрасневшие ступни. Не то обрадовался он, не то растерялся, когда понял, что старик в форменном картузе, бочком сидевший у мотора, — это и есть лесник.
— Бери на буксир, батя!
Моторка близко пошла кругами, старик смотрел на него настороженно. Ну какой же он старик? Щеки, конечно, дряблые, но глаза еще ясные и быстрые. Картуз с дубовыми листьями и зеленой окантовкой сидел на нем слегка набекрень, придавая ему молодецки бравый вид.
«На отца чем-то смахивает, — удивился Венька. — Тот хоть и старый на вид, изработался, а все еще молодится, на любом морозе уши у треуха кверху подняты».
— Ты спасать-то меня думаешь, батя?
— Не знаю. Это еще поглядеть надо.
— Вот это здорово!
— Надо бы здоровее, да некуда…
— Чего же мне делать-то, батя? — заискивающе улыбнулся Венька. — Уплыву к Ледовитому океану.
— А че знаешь, то и делай. Забрался в чужую лодку…
Венька сдрейфил малость. Того и гляди, лесник повернет к деревне.
— Максимыч, я же к тебе на кордон хотел плыть! У меня записка от Симагина! — Венька торопливо пошарил в кармане. — Во, гляди!
Старик подчалил наконец.
— Фу-ты, господи! — цепляясь за борт моторки, вздохнул Венька. — Ну и кержак ты, батя.
Пока старик читал записку Симагина, Венька успел оглядеть моторку и вдоль и поперек. Даже под ложечкой заныло: «Чего тянет резину?»
— А зачем тебе, парень, моторка? Че это приспичило?
— Мечта такая. Поплавать охота.
— Ишь ты… — старик улыбнулся одними глазами и поглядел на Венькины ноги. Красные, как у гусака. Хорош моряк, нечего сказать.
— Что я, хуже других… что ли… — шмыгнул Венька носом.
Все же дрогнул его голос, и старик уловил это.
— Ну, раз не хуже, то пересаживайся.
Веньку будто пружина какая подбросила. Только что вяло сидел на корме плоскодонки, хлопая по воде покрасневшими ступнями, а тут — раз! — и в моторной лодке оказался, не на шутку перепугав старика.
— Да ты, парень, я гляжу…
— Ага, есть маленько, — до ушей улыбался Венька. — Поплыли, что ли?
Привязывая плоскодонку к моторке, он вроде ненароком нагнулся, оперся о плечо старика и дотронулся-таки до рукоятки мотора — даже пальцы свело от нетерпения.
Старик мягко отвел Венькину руку и взялся за шнур стартера.
«Погоди, не егози», — сказал он ему глазами.
Венька не расстроился — ладно, подождем. Он посвистывал, не отрывая взгляда от руки старика, управлявшей мотором. Подчиняясь какому-то безотчетному чувству, Венька наклонился к нему, расправил скрученный воротничок пиджака с зелеными петлицами и такими же дубовыми желтыми, как и на фуражке, листочками. Тот покашлял от растерянности, а Венька, набрав в грудь воздуха, вдруг затянул песню, ни с того ни с сего пришедшую ему на ум:
Он не знал как следует слов ее и, удивляясь такому своему выбору, перешел на мычание, с надеждой глядя на старика: не подхватит ли?
Но старик молча глядел на него. Отбуксировал к стожку плоскодонку, привязал ее и, меняясь с Венькой местами, сказал:
— Давай в залив, за доярками. Ты все углядел-то, как и что я делал?
— Да господи, — поперхнулся Венька, — кого бы учить-то…
Он заметно побледнел, но сделал все как надо. Даже вхолостую газануть не забыл, подготавливая двигатель к нагрузке.
Лодка чутко пошла по воде, и Венька, будто срастаясь с нею, тихо засмеялся.
— Мама родная! — только и крикнул он, на середине реки поворачивая рукоятку газа до конца.
Обдало их студеными брызгами, засвистел в ушах ветер. Старик придерживал на голове фуражку, но не вмешивался, хотя сам сроду так не гонял. Свою кепку Венька бросил в ноги, на решетку, ветер глянцево пригладил его светлые, как обтрепанный ленок, волосы.
У входа в залив кружило в пенной воронке ветку вербы. Моторка проскочила мимо, и Венька вдруг подумал о Зинаиде. Где она сейчас, чем занимается? Плачет небось, ясное дело, чем ей еще заниматься… Ну и жизнь у них — все не как у людей получается. Кружит их по кругу, как эту вербу в воронке…
Венька тут же загадал про себя: если он выхватит ветку из воды на полном ходу — значит, ничего еще не потеряно, все еще будет у него в жизни, хотя толком он и подумать не успел, чего бы такого пожелать ему в первую очередь. Ну, а если промажет или, чего доброго, вывалится — стало быть, все это пустые хлопоты.