Переживая заново это дневное свое открытие, еще более опустошающе тягостное по глухой ночи, Уваркин тем более обрадовался резкому внезапному свету, полоснувшему густую, замешенную на дожде, темень.
— Едут! — вырвалось у Лизки, она грохнула отодвигаемым стулом, но Уваркин опередил ее, догадался, выдохнул:
— Свет не вздумай включать, дура!
Дядя убежал, наказав:
— Сиди! Завтра с тобой поговорю, полуночница!
Осталась. Конечно, не бежать же и ей средь ночи навстречу этим съемщикам, этого еще не хватало. Кто они ей, в самом-то деле? Ну, не спала — тоже, как и дядя, все глаза просмотрела, уставившись на пузырящийся дождем хоздвор; но это и любой бы так: ведь уже давно за полночь, а людей все нет; дорога, говорят, на эту Чоусму еще та — Фролка Чекунов шутил, что дорогу эту сам черт проложил к себе в ад, да не выдержал ее колдобин, отказался, уступил, мол, нам, грешным.
Дорога дорогой, но и Лопатников тоже от черта достался — она здесь уже почти неделю, а трезвым его и не видала. А как он к своей жене относится… «Разговорчики!» Как будто она солдат, хотя и сторожиха. Честное слово, обидно за женщину. Неужели нельзя на место поставить? Тот же Фролка смеется: «Погоди, Лизка, тебе еще не такой достанется! Раз в городе жениха не нашла — губой не верти, здесь и вовсе выбора нет!»
Странные рассуждения, вот уж странные. Будто она за женихом сюда приехала.
Она и не собиралась ни в какую экспедицию. В апреле нагрянул в гости Евгений Иванович: «Хватит киснуть в городе, племянница! Успеешь еще нанюхаться больничного духу, воспользуйся моментом, пока твой дядя у руля: обещаю тебе настоящий курорт с сохранением заработной платы».
Усмехнулась: «Все лето на курорте — это скучно, дядя. Правда, коллектив в нашей больничке не ахти какой, почти сплошь старики, но все-таки не чувствуешь себя транзитным пассажиром. А у вас там что: тишь да гладь — божья благодать?»
Дядя вскинулся, насулил ей с три короба: жизнь в партии бьет ключом, поезжай, глянь на настоящие дела — собираемся наступать на болота, раскроем их вековые секреты, одолеем, осушим!
Дядя всегда так — при случае становится многоречив. Да и надоело, видимо, старику быть одному — все, мол, близкая душа будет рядом.
Подумалось тогда ей: а и в самом деле! Больница от нее никуда не денется, а второго случая посмотреть настоящую жизнь, может, и не будет. Долго ли ей в девятнадцать лет собраться в дорогу?
Прикатила, Перед самыми праздниками, Дядя с нормировщиком огороды копают, насесты для кур строят, а по хоздвору одиноко разгуливает с ружьем за плечами молодая, но крайне разбитная сторожиха Лопатничиха.
Укорила дядю: «Где же передовая работа, которую вы так ярко расписали мне?»
Похохотал Евгений Иванович: «Ай, племянница, наивный ты человек! Сразу на трудовую вахту хочется встать! Ну, погоди вот малость: скоро понаедут в партию орлы, один другого крылатее, они тебя закружат — про дела забудешь!»
Какие уж там орлы, подумала. Как этот огородник Павел?
Но в тот же день, к удивлению самого дяди, заявились в партию сразу двое — техник Славка вернулся с отгулов и с ним новенький — Костя-музыкант. С порога сделали заявление: «Нельзя ли, минуя праздничную остановку, приступить к исполнению обязанностей геологов?» А Славка еще и от себя добавил: «Рвусь в тайгу, просто сплю и вижу маршрут по тайге, по болотам, чтобы с компасом и картой!»
Дядя подмигнул ей: видала?
И впрямь орлы…
За праздники перезнакомились, ребята прихватили с собой и бутылку коньяку, в душе сожалея, вероятно, что не нашли спирта — атрибута таежной жизни. Кое-как за два вечера управились они с коньяком. Все праздники бутылка простояла на столе, в большущем чайнике, скрытно от глаз частенько наведывавшихся Евгения Ивановича и сторожихи, которым бы ребята с удовольствием выпоили этот коньяк, потому что, как бы они ни маскировались, для них это зелье было все равно что касторка, но форс новоявленные романтики держали как заправские таежные волки.