И снова дядин голос:
— Лизка! Где же чайник с водой?
Дядя маячил где-то справа, она вполне представляла его лицо с выпученными по-рыбьи глазами: дескать, что это сегодня с племянницей? — но стояла и по-прежнему смотрела на Андрея. В ней уже закипала обида: будто каменный, сидит и сидит, не шелохнется!
Потом она вдруг ощутила какую-то провальную тишину, и прежде чем дядин голос нарушил ее въедливым, едким: «Во-она ты что-о…», как Андрей открыл глаза.
Он открыл глаза и сразу посмотрел на нее, и тут-то дядя и пропел своим отвратительным дискантом:
— Во-она ты что-о…
Андрей растерянно заморгал, будто впервые ее увидел. Она подала локтем в дверь, круто развернулась и вышла.
Страх перед ночным одиночеством проходил — в конторе полно было свету, привычно сидели перед ним его подчиненные, и Уваркин снова хорошо контролировал себя. Теперь в нем снова брала верх извечная деловитая настороженность: не возникают ли какие препятствия на его пути, являющиеся следствием нежелательных настроений среди подчиненных, перед этой вынужденной осмотрительностью ночное смятение Евгения Ивановича выглядело смешным, случайным.
Покашливанием в кулак добывая голосу приличествующую мужскую солидность, он еще раз, удивляясь про себя выбору племянницы, изучающе прищурился на Званцева и продолжил свой длинный, с нравоучительной подоплекой, тост:
— Так вот, значит, с началом полевого сезона вас, товарищи, чтобы кончить нам это дело с Чоусмой так же гладко, без сучка и задоринки, как начали мы его еще зимой, по сути-то, с Романом Николаевичем! Ты бы рассказал молодым товарищам, Роман, как мы тут с тобой коченели на морозе, начиная все с нуля. Еще и ни коттеджей, ни барака этого не было, жили в вагонке на колесах. Холодища, дьявол! Плюнешь — на лету сосулька образуется!.. Ты вот, Костя, — удостоил и того внимания, — к естествознанию интерес проявляешь, променял на него свою музыку… так тебе, должно, особо любопытно будет узнать, как мы отапливались. Вот спроси-ка, спроси Романа Николаича, он тебе скажет!
— Да ладно вам, — отмахнулся Лилявский, — нашли о чем…
— А вдруг человеку интересно! — как бы искренне вскинул свои лохматые брови Уваркин. — А мы с тобой должны подсказать. Молодому, неопытному, да первый раз в партии — оно все любопытно!
Евгений Иванович оглядел по кругу ребят, как бы остро желая увидеть, угадать какие-то потаенные мысли каждого. И опять, ловя себя на этом, больше чем нужно задержал свой взгляд на Званцеве.
Как раз в этот момент, словно сговорившись, заявились один за другим нормировщик Тихомиров и сторожиха Лопатничиха. Павел еще на пороге виновато развел руками, как бы показывая начальнику, что пришел ни с чем, — видимо, по пути в контору тот успел поднять с постели своего наследника и куда-то послать. Да на дом к продавщице ларька, вероятно, куда же еще ему бежать.
А сторожиху, надо понимать, никто не приглашал. И уж она-то сама это знала — с порога выдала деловую рапортичку:
— Чего это, гляжу я, в окнах конторы свет? То не было, а то вдруг, пока я с той стороны, — махнула она рукой, — обход делала, уже и свет появился… Дай, думаю, проверю!
— Ну, а как же, а как же. Обходчица! — язвительно хмыкнул Уваркин и, поколебавшись, отлил из своей мензурки Павлу.
Но опять помешали ему выпить — торопливо загрохотали чьи-то сапоги по коридору.
— Кого это еще…
Без стука вошел шофер Лопатников, умытый и в свежей рубашке.
— А, — сказал Евгений Иванович, вынося из-за спины руку, уставшую маячить мензуркой (предусмотрительность никогда не мешает в таких случаях, распитие-то происходит в конторе как-никак). — Да у нас прямо собрание! Капитана только и не хватает… — Перед нашествием таким Уваркин на минуту растерялся — хорошо это или плохо, что все почти тут?
— А за капитана буду я, — усмехнулась сторожиха, скидывая с плеча свою берданку.
— Разве что с совещательным голосом… — постукал супруг-шофер по темной высокой бутылке, заткнутой бумажной пробкой. Бутылку эту он принес на весу, открыто.
Уваркин, нетерпеливо переступая ногами, сделал нормировщику знак свободной рукой — тот согнал Званцева с вьючного ящика и достал еще одну мензурку из полевой лаборатории.
Первым не вытерпел этой канители Роман — опрокинул мензурку в один глоток.
Покосившись на него, баба Женя крякнул и тоже выпил — как раз и Лопатников успел пристроиться с персональным самогоном.