Андрей слушает, с трудом раздирая веки, и уже спит и не спит, и грезится ему, как они идут в учебный маршрут всем отрядом. А Костя со Славкой не дают ни минуты роздыха, заскакивают вперед ведущего, рвут крапивные невода ольшаника. Куда спешат парни? Что нового хотят увидеть в маревых далях Чоусмы?
И еще самое смешное привиделось Андрею, будто и Фролка с ними. Илья — это само собой, а вот еще и Фролка. Делать же ему все равно пока нечего! Бурение будто прикрыто до поры — пока съемщики не отснимут первые квадраты. И вот он с ними, и тоже рвется вперед — рыжего музыканта с техником опередить. И получается, что Андрей с Лизой не хотят — а отстают. Смешно им и обидно.
А впереди уже и сама Чоусма. Едва раздевшись, с разбегу плюхаешься в недвижную, зеленовато-спокойную, всю в белых лилиях и желтых кувшинках реку. Ухая, гулко колотишь по воде ладонями, крутишься волчком, потом успокаиваешься, нежишься, ложась на спину и замирая, и вдруг замечаешь, что река тепла, как парное молоко, и отдает болотцем, набираешь в себя воздуху и ныряешь вглубь, к тайному и жуткому дну ее, и, едва уходишь с головой в воду, как закладывает уши, тонко свербит, царапает по перепонкам подводный невнятный звук, открываешь глаза и видишь совсем близко сплющенный прыгающий шар солнца и неясные, палево-зеленоватые блики, — где, когда ты уже слышал и видел такое?.. Надо бы поскорее вынырнуть, а ты все тянешься, как тонешь, ногами вниз, в вечный холод, и холод, и страх, и сладкий зов смерти охватывает тебя, стискивает, леденит грудь, ты уже задыхаешься, и будто не по перепонкам свербит, а внутрь тебя проникает усилившийся, отяжелевший клокочущий звук… и, чуть коснувшись ногами придонной травы, судорожно дергаешься вверх. Ошалело хватаешь ртом воздух и мигом подмахиваешь к берегу, тянешься к нему, хватаясь за прибрежную осоку — будто сзади кто гонится за тобой! — карабкаешься на суглинистую, обсыпающуюся сухим крошевом дернину, пачкая колени, локти, и уже на берегу весело гогочешь, прыгая на одной ноге и стараясь другой попасть в штанину энцефалитника, и жаришь себя крепкими звучными шлепками по мокрой спине, по ляжкам в безуспешной попытке прихлопнуть увертливого овода.
— Как, дно-то достали? — фыркая, отдуваясь, кричит с воды Илья, отгребая от листьев лилии на чистое место.
— С ручками — с ножками до дна! Достали! — отвечает за всех Лиза.
— Полно… — сомневается Илья. — Здесь г-глубина знаешь какая? — И он, набрав воздуха, так, что смешно, как мячики, округляются его щеки, с головой уходит под воду. Весело пузырится столб воды над Ильей, утончается до прерывистой струйки пугливо выскакивающих наверх пузырьков, и когда уже кажется, что и пузырьков нет и с парнем что-то неладно, и все разом делают шаг обратно, к кромке берега, — призрачно, медленно всплывает макушка Ильи, словно прорастает из воды лоснящаяся на солнце голова его, он по-рачьи таращит глаза и сдавленно кричит, отфыркиваясь:
— Вота… дно-то!
В-его руке влажно мерцает пучок придонной травы…
Андрей делает усилие, стягивает с себя энцефалитник и влезает в спальный мешок. Сквозь отпахнутый полог видно, как на севере, за Паньшином, тяжелая алая полоска, высветляя весь горизонт, стала зыбкой, переливчатой — где-то там, в Заполярье, катится по краюшку земли летнее незаходное солнце, скоро свет его прянет выше, матово побелеет полнеба, и в светлой холодной тишине запоют первые птицы.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Разбудил Званцева деликатный хлопок ладонью по натянутой палатке, повторившийся дважды.
— Ты спишь, Андрей Сергеич? — голос Лилявского был хрипл, словно застуженный.
— Встаю, встаю!
— Да ты не спеши, — откидывая полог, улыбнулся Лилявский. Лицо у него было помятое, неспокойное. — Голова с похмелюги не болит? У меня на части разрывается. А ведь выпили-то всего ничего… Старость, брат, не радость. — Он опять улыбнулся, уже бодрее и увереннее, чем в первый раз, и, не дожидаясь приглашения, присел у входа, на кошму.