Вышел, оправил на заду прилипшие штаны и, не удивляясь присутствию людей в лагере в столь поздний час — из кабины, еще на ходу высмотрел и по пальцам пересчитал, все тут, кроме Званцева с музыкантом, — перво-наперво достиг длинного артельного стола с березовыми лавками на пеньках. Вчетверо сложенным платочком промокнул под кепкой залысины. Покосился в сторону печки — уголья серые, пеплом подернулись, чаем тут и не пахнет — и бросил на стол с картонным стуком, ничего не боящимся, кожаную сумку на ремне, заменявшую ему своим властно-казенным видом конторскую печать, которая в Юхломске всегда перед ним. Постучал по ней костяшками пальцев, как бы красноречиво говоря этим: мол, приехал к вам, субчики, не с веселым делом — зарплатой, это-то вы любите, это вам хоть каждый день — расписываться в ведомости руки у вас не устанут, не отвалятся.
Где-то за спиной маячил Лилявский, на него Евгений Иванович пока не взглянул ни разу и руки, как приехал, начальнику отряда не подал. «Пусть проникается опасениями, строит всякие догадки — мысленно похвалил себя баба Женя за такую тактику. Надо вовремя напомнить молодому специалисту о дистанции — между начальником партии и начальником отряда. А то большую повадку себе дал: в присутствии главного геолога, например, — вспомнил Евгений Иванович, — пытался осмеять их с Павлом. Надо сразу же дать Роману понять, что юмор юмором, но, в случае чего, вина за срыв полевых работ и невыполнение плана — хоть за декаду, хоть за месяц — целиком и полностью ложится на начальника отряда. С ходу надо так приструнить, чтобы впредь о субординации человек не забывал.
То есть, вовремя рассудил про себя баба Женя, конечно, не совсем, не начисто с Лилявским разделаться, — из-за него и с управлением, чего доброго, придется разговаривать, да и сам Ромка бодаться будет насмерть. К тому же зачем такая крайность: вместо одного нужно ставить другого — а кого, этого Званцева? А кто, интересно, даст гарантии, что и вовсе меченый этот человек не возмечтает о себе сразу же как о большом начальнике, как вот Лилявский сейчас, и не станет досрочно сживать с поста начальника партии?..
Тут уж надо гибко, подвел свое «резюме» Уваркин, барабаня пальцами по негнущейся от новизны крышке полевой сумки. Лилявского пошерстить — и оставить в прежней должности, и он будет как цыпленок в помете, ему потом надо время да время, чтобы грех загладить и опять маломальский авторитет поднять в глазах экспедиционного руководства и которое выше.
Просто и хорошо. И еще это… гуманно, как у нас призывают-то всюду.
— Значит, отдыхаете тут… — будто бы праздно заключил он. — Качели вон сделали, да? — указал пальцем, прикидывая про себя, на что бы это он мог выписать Лилявскому столько дефицитного капронового каната. Уж лучше бы тем рыбакам отдал, ругнул себя Евгений Иванович последним словом, вспоминая, как предлагали ему выгодную операцию: из капроновых канатов расплетаются знатные крученые ниточки, из которых мастерят крепчайшие сети: сеть вам, сеть нам. На кой хрен, подумалось ему тогда, сеть ему какая-то на старости лет — под Москвой, в Клязьме, что ли, рыбачить?
— Ага, качели, — откликнулся Славка, поглядывая на Лизу, вернувшуюся из Юхломска с Уваркиным и сидевшую теперь за столом как ни в чем не бывало. — Мировые, между прочим, получились качели: амплитуда колебаний метров так до десяти.
— Ишь ты, — все с той же праздной улыбочкой сказал Евгений Иванович, — а ну качнись. Поди — струхнешь?
— Да вы что! — Славка сорвался с места и, ширкая отворотами болотных сапог, устремился к качелям, подстелил под себя чью-то телогрейку, висевшую здесь же на суку, умостился и деловито попросил Семена: — Качни-ка, а!
Тот готовно подтолкнул.
Славка раскачался равномерно, выпучив глаза, заугукал от азарта и страха, и Евгений Иванович опять сказал пустое:
— Гляди, как хорошо…
Но уже он смотрел на Павла-нормировщика сквозь острый прищур, как бы давая тому сигнал к началу. Павел опустил глаза, и Уваркин, раскрыв, наконец, свою полевую сумку, вынул единственное ее содержание — ровный листок с какими-то аккуратно выписанными цифрами против каждой, в столбце, фамилии.
— Ну, Роман Николаич… Посмотрим, значит, какие у вас дела с планом за первую декаду мая. А планец, значит, на каждого съемщика в отдельности — в соответствии, так сказать, с новой экономической реформой… — подмигнул он Павлу, — выражается кругленькой цифрой: по триста пятьдесят рублей выработки в месяц, вот как… — Теперь Уваркин, как бы желая самолично вникнуть в эта самые цифры, неотвратимо нависшие над каждым, как не погашенный к сроку долг, достал из нагрудного кармана очки, про которые мало кто знал тоже.