Я вскочила и принялась одеваться, с трудом попадая в рукава. Дима вышел вслед за мной и теперь стоял прислонившись к стене в коридоре и молча смотрел, как я собираюсь уходить. Навсегда. Я вдруг четко осознала, что никогда не смогу простить его за это. Он помнил меня. Помнил. Но при этом не пришел. Не позвонил. Ни даже открытку не прислал на День рождения. А я ждала. Всю свою жизнь я ждала хоть какой-нибудь весточки, хоть какого-нибудь знака, что он помнит меня, что я нужна ему.
А когда я уже натянула сапоги и взялась за ручку двери, Дима вдруг зарычал подскочил и с силой отшвырнул меня от двери. Я бы улетела в другой конец коридора, но он удержал меня и сжал в своих руках, так что у меня затрещали ребра.
— Ну уж нет, — зашипел он, — я никуда тебя не отпущу, Даша. Хватит! Я уже устал быть добрым. Ты моя. И ты будешь о мной. И прекрати устраивать истерики по поводу моего прошлого. Я не восемнадцатилетний пацан. Мне тридцать пять, Даша! И баб у меня было больше, чем у нас с тобой обоих пальцев на руках и ногах. И это полный идиотизм устраивать сцены ревности! Тебе не достаточно, что сейчас я только с тобой?! Что я превратился в доброго дядюшку?! А я ведь не такой, Даша! Я совсем не такой! Но я старался быть таким, как ты хочешь!
Он орал и тряс меня как грушу. А я ничего не понимала. О чем он говорит? Что он старался? Он предал меня. Предал. Давным-давно. Он оставил меня. Ту, что считал своей дочерью. Ту, что до сих пор считает своей дочерью. А я ждала. А я любила. И сейчас тоже люблю. Не смотря ни на что.
И наконец-то я смогла плакать. Но даже эти слезы не несли облегчения. Меня трясло так сильно, что Дима даже испугался. Я почувствовала это в его судорожных движениях, когда он начала раздевать меня.
— Даша, — пытался он меня успокоить, — прости, прости меня. Я сорвался. Прости, девочка моя. Только не плачь, Дашенька. Тише, маленькая моя. Тише. Все хорошо.
А я не могла успокоиться. Это была истерика. Я не могла сказать ни слова, захлебываясь в рыданиях, и тяжело со всхлипом дышала, потому что горло все так же сжимал спазм, а тело колотили судороги. И продолжалось это, кажется, целую вечность.
А Дима держал меня на руках, как ребенка, шептал что-то успокаивающее и поглаживал рукой по спине.
Постепенно меня стало отпускать. Не потому что боль стихла, нет. Просто от усталости. Рыдания стихали, но им на смену пришел смертельный холод. Я никак не могла согреться, меня трясло так, что Дима прямо со мной на руках заметался по комнатам, снял с меня остатки одежды и прижал к своей голой груди, делясь теплом. И сверху закутал нас обоих в одеяло.
— Держи, — он сунул мне в руки стакан с водой, — пей, девочка моя, тебе нужно.
Я стучала зубами об край стакана и никак не могла сделать ни одного глотка. Дима сел на диван и помог мне попить, после стольких слез мне было нужно, я вся высохла. Пить и рыдать одновременно ни у кого еще не получалось, и я совсем успокоилась. Теперь только длинно всхлипывала и тряслась от нервной дрожи.
И прижималась к Диме. Изо всех сил. Не смотря на то, что я больше всего на свете сейчас хотела, чтобы мы никогда не встречались, именно он нужен был мне больше всех на свете. И тепло его тела, согревало меня, разжимая напряженные мышцы, и его объятия давали такое необходимое мне ощущение защищенности и безопасности. И я обхватила его руками, чтобы никто не мог нас разлучить. А они никак не хотели держаться в нужном положении. Падали. У меня не хватало сил даже обнимать самого дорогого человека. Мне даже моргать было трудно. И я закрыла глаза.
— Даша, девочка моя, — шептал Дима мне в макушку, слегка покачивая на коленях, — что же ты делаешь, глупая. Разве же можно так плакать из-за ерунды. Дурочка моя. Даша. Прости. Прости, что накричал. Я так испугался, что ты уйдешь, и не сдержался. Прости. Обещаю, я никогда больше не повышу на тебя голос. Только не надо так плакать. Слышишь? Я же сам чуть с ума не сошел от паники. Я же не знал, что делать. Даша. Я же люблю тебя, глупая. Неужели ты так до сих пор ничего не поняла? Я люблю тебя так, как никогда никого не любил, моя девочка.
Я открыла глаза и взглянула на него, было страшно от того, что это мог быть просто сон. Или шутка. Но нет, Дима смотрел на меня серьезно. Он не шутил, он на самом деле чувствовал то, о чем говорил.
— Я тоже люблю тебя, — ответила я непослушными губами, — всю жизнь… буду любить только тебя, — исправилась в последнее мгновение.
— Даша, — выдохнул он и поцеловал меня. Вода? Нет. Поцелуй любимого вот что было нужно мне, чтобы снова стать живой.
Поцелуи согрели меня очень быстро. И мне стало жарко, очень жарко. И откуда-то взялись силы ответить. А Дима был очень нежен. Он касался меня слегка дрожащими ладонями, как будто бы в первый раз. Все было так, словно вот сейчас мы открыли новую страницу наших отношений, словно наше признание изменило нас обоих, снова открывая перед нами огромное неизведанное и бесконечное пространство новой вселенной Мы. И наше будущее в этом новом мире виделось нам обоим бесконечно счастливым и безоблачным.