По дороге из Алушты едет минивэн с туристами по маршруту экскурсии «Большая Ялта». За рулем водитель Николай, мужчина за сорок, небритый, помятый и в кожанке. Он же, к общему удивлению, экскурсовод. В левом нагрудном кармане кожанки у него телефон, он периодически прикладывает к нему руку: проверить, не звонит ли. Телефон молчит. Начало апреля, но весна в этом году поздняя, холодная, сырая. За туманом и частоколом кипарисов толком не видно ни гор, ни моря. Туристы ежатся и зевают. Николай говорит в маленький микрофон, надетый на ухо.
Николай. Ну, значит, что я вам сообщу. Едем мы из Алушты в Ялту и чуть далее. До дворца у вас в билетах? Ага, ну, значит, до дворца. Погода за бортом… Сами видите, какая погода. В этом году вообще все шиворотом наглядно. Экскурсию, тут спрашивали, я проведу, да. Экскурсовод ваш, Ксю… Оксана, э-э, Петровна… приболела. Ночью. В самый распоследний момент. Отменять уже не стали. Ну а что? Дело знакомое. Чего, малой? (Оборачивается.) Колей зовут меня. Николаем.
Ну, значит, Алушта. Трасса. Вон троллейбус катит. Вон-вон. Видно вам? Ага. Троллейбусной линии такой в Европе нет нигде. Нигде, кроме нас. Хотя какая мы Европа. Торговали – веселились, долги вычли – прослезились.
Так, перевал мы проехали, сейчас получше видно будет. Глядите все налево. К морю. Что? Ну это сейчас туман, а так-то – море. Видите, утес в море торчит? Нет? А на нем красную крышу, такую, черепичную? Опять нет? Я вам дворец хотел показать, да не тот, к которому едем, до того еще час по серпантинам. А местный, аккуратненький. Княгиня Гагарина строила для мужа. Тот уж помер, сама старуха, а все строила, суетилась. Как матушка моя (я местный, алуштинский): в шаль закутается, как шмель, и мелькает. То коз доить, то воды припереть. Все внуков ждала, дождалась вот Катюшку, и пожалуйста… Так, о чем я? Дворец княгини Гагариной? Ага. Да бог с ним, проехали. Его и так не видно, и в туман не видно, и никак не видно.
Поселочек проезжаем. Партенит. Хороший поселочек. Ничего такой. Интересно, у них вода тоже раз в день по графику? Или еще что придумали… Знаете, в прошлом году у нас свет отключали. Ксюха сядет свои книжки читать и Катюшку учить, а он – бац! Она злится. Красивая такая, когда злая – особенно. А вчера еще воду эту вырубили на день, как на грех. Что? «Артек»? Да вот он, «Артек»-то – кто там спрашивал? Проезжаем. Щеглом еще я в нем был. Всесоюзный лагерь. Что ты! Ну это когда было, а теперь там группы, подгруппы, спецшколы. Все пляжи отобрали у людей. Зазаборили. Как она мне вчера: «В Крыму твоем только заборы умеют строить».
Эх, ведь и Гурзуф в тумане, под нами где-то. И стих этот позабыл я наглухо. Ксюха всегда тут… Как же там было-то? За баранкой всю память разменял. (Вспоминает с усилием, потом читает, переврав Пушкина в каждой строчке.)
Вот же ж… Отлетит у него. Если посудить, он теперь там и обитает. В Гурзуфе. Смотрите хоть, налево-то. Чего, конечно, он и попал сюда случайно. Потом и тут наследил, и в Бахчисарае. Были вы в Бахчисарае? (Не дожидаясь ответа продолжает.) И потом, из Одессы только его вытурили. Саранчу обирать. Знаете, да? Ну и ладно. А как в Гурзуф попал? Это надо вам добавить. Для полноты картины. Такие, значит, были Раевские. Раевский аж до Парижа дошел в войне с Наполеоном. Генерал видный! Что ты! И дали ему, значит, дачку в награду. В награду дачку. Тут, в Крыму. Тогда вотсапов не было. И вот сидят они с женой и думают, какой-такой еще Крым? Надо хоть посмотреть. Ну и поехали через Кавказ, а там Пушкин обитал своевременно. Болел. Ну они его и прихватили с собой, нечего хандрить. Тут винами подлечили – и раз. Как там? Вот Ксюха все в стихах, и Катюшку научила, той же в школу на будущий год… А я так вам, по-простому: «Стучалась муза, я открыл». (Обернувшись.) Чего смеетесь-то?
Ладно, пока до Массандры не доехали, доскажу про Пушкина-то. Поселились они в доме у Ришелье. Да не у того, который с Д’Артаньяном в шахматы резался, а у нашего, местного дюка. Ну, как местного, дюк-то тут не был ни разу. Он в Одессе квартировал, там тоже дворец с удобствами у него. А тут вроде как дачка. Но человек работал. Работал! Весь Кавказ держал, Одессу, Крым, Бессарабию (Молдову, значит), да еще там какие-то земли. Забыл. А тут Пушкин. Дюку – что: заходи да живи, все равно глядеть на тебя некогда. Хоть под кипарисом пиши, хоть прям по кипарису вырезай. Батя у меня такой был, как дюк. Войну щеглом застал, зато уж и пахал тут, и копал, и строил. Пять человек детей, а мы его толком и не видели. Зато мосты, вот едем, через один его рукой… Так с инфарктом и помер. Таблетки в рот не взял за всю жизнь. Серый весь, из больницы явился, вырвал, значит, капельницу к лешему и пришел домой: «Дел много». Наутро помер. В нулевом году. Вот вам и дюк. Даром что француз. И Пушкин разошелся, как побывал у нас: до тридцать шестого года все писал. Как? Ну да, до тридцать седьмого.