Судно вблизи большое, но не огромное. Внутри – совсем темно. Слышится будто колыбельная, которую Мать пела Мальчику. А может, он сам это бормочет, потому что страшно.
Мальчик.
Сова. Про пеликанов я что-то слышала от бабки. Вроде мы родня. А слон – водоплавающий или перелетный?
Мальчик. Слон и есть слон.
Сова. Эй, дурень, ты тут еще?
На столе возле консервной банки лежит тетрадка, а на ней дремлет Глупыш.
Сова. Дурень, я к тебе гостя привела.
Глупыш. Я – Глупыш.
Сова. Да хоть пеликан. Мы к тебе по делу. Я – задолженность погасить, а этот – за грачами.
Мальчик. Хотя бы за одним.
Глупыш. Увы. Грачи в средней полосе, здесь – заполярье. У нас водятся Глупыши, Белые совы, Бургомистры.
Бургомистр. Я тут!
Сова. Здрасте, своей улицы мало?
Бургомистр. Я сопровождающий, мы с человеком весну ищем.
Мальчик. А что у вас в банке консервной?
Глупыш. Это был светильник, когда оставалось чуть-чуть жира, промасленная марля горела. Полярник, пока было видно, записывал свои мысли. (Читает.)
«При входе в помещение вы видите небольшое красноватое пятно вокруг маленького, слабого, дрожащего огонька, а к нему жмутся со своей работой какие-то „силуэты“. Не рассматривайте их… Они очень грязны, сильно закоптели… Мыло у нас уже вышло, пробовали варить сами, но неудачно. Пробовали мыться этим мылом, но не рады были: насилу удалось соскоблить с физиономии эту „замазку“».
Мальчик. Прочтите еще, вдруг там про грачей?
Глупыш (читает).
«Что-то ждет тебя, „Св. Анна“? Суждено ли тебе проспать все тяжелое время, чтоб в одно прекрасное утро вместе с ложем, на котором почила ты далеко в Карском море, очутиться где-нибудь между Шпицбергеном и Гренландией? Проснешься ли ты тогда, сойдешь ли спокойно на родную стихию – воду, расправив широкие белые крылья свои и радостно полетишь по глубокому морю на далекий теплый юг из царства смерти к жизни, где залечат твои раны, и все пережитое тобою на далеком севере будет казаться только тяжелым сном?»
Бургомистр. Хорошо написано, размашисто. Про крылья опять же. Только не очень наш север хвалят.
Сова. Старомодный язык.
Мальчик. А люди здесь и погибли?
Глупыш. Не знаю, при мне уже не было никого, только вот тетрадка да светильник.
Мальчик. Вы читаете в темноте?
Глупыш. Я еще весной выучил наизусть. (Декламирует.)
«Или в холодную, бурную, полярную ночь, когда кругом завывает метель, когда не видно ни луны, ни звезд, ни северного сияния, ты внезапно будешь грубо пробуждена от своего сна ужасным треском, злобным визгом, шипением и содроганием твоего спокойного до сего времени ложа, с грохотом полетят вниз твои мачты, стеньги и реи, ломаясь сами и ломая все на палубе?»
Сова. Пошли отсюда. Он сумасшедший. С таких все долги списывают.
Мальчик. Это как сейчас ночь…
Ветер беснуется и свистит снаружи. Судно и впрямь трещит. Всем страшно. Только Глупыш закрыв глаза продолжает.
Глупыш. «В предсмертных конвульсиях затрещат, ломаясь, все суставы твои и через некоторое время лишь кучи бесформенных обломков да лишний свежий ледяной холм укажут твою могилу. Вьюга будет петь над тобой погребальную песню и скоро запорошит свежим снегом место катастрофы. А […] кучка людей в темноте будет в отчаянии спасать что можно из своего имущества, все еще хватаясь за жизнь, все еще не теряя надежды…»
Бургомистр. Вот! Побольше бы про надежду. Надежда – наше северное дело.
Сова. И на что ты надеешься?
Бургомистр. Что лед растает. Под ним – рыба.
Мальчик. А я – что грачи прилетят. И мы с мамой вернемся домой.
Сова. Так, банку с жиром я, пожалуй, конфискую, в уплату долга.
Мальчик (Глупышу). Вы тут замерзнете. Хотите, я вас заберу домой?
Глупыш. Конечно, хочу. Но я храню бортовой журнал. И не могу оставить «Анну». Навестите меня весной.
Бургомистр. Приятель, ты не доживешь.
Сова. Готова поспорить.
Мальчик. Разве весна сюда придет?
Глупыш молчит.
Мальчик (достает из-за пазухи тетрадку в линейку, в которой рисовал на уроке белого медведя). Напишите про «Анну». Все записывайте, меня так учили дневник вести. Легче пережить. Когда было невмоготу, я из дома удирал. А меня приводили назад и просили все записывать. И про кораблик в ручье, и про шорты, и про щенка, которого нельзя, мы же уезжаем! и про развод… Про друзей, которых и в Москве-то не густо было, а теперь я тут один. Просил хоть кошку завести – мама сказала: давай обживемся. Да и разоришься тут на кормах и наполнителях кошачьих туалетов. Из Норильска их, что ли, возить?