Мужчины стоят ко мне ближе, точно хотят показать, что они не боятся, они ту войну помнят, они теперь готовы, если что. Говорят, до сих пор оружие хранят дома и начищают под Новый год. Мало ли. Ждут… Высматривают в толпе своих пропавших. Двадцать пять лет прошло, они все еще верят в чудесное возвращение: Милицы, Петара, Йована, дяди Радо, тети Вэсны, которая в марте 1999 приехала в Белград из своей Македонии погостить…
Жених, это все-таки жених был, съежившийся, как воробей, говорит мне что-то.
Я не понимаю.
На экране его телефона – приложение такси.
Я качаю головой, я складываю руки у груди – как в эмодзи, раньше такое к любой просьбе лепили, пафосно, по-дурацки, а теперь уместно. Вдруг уместно стало. Три войны спустя…
Музыка загрохотала, жениха вывели на сцену, к нему подруги подставили невесту, все столпились возле них, захлопали, оглушили. Молодые на сцене еще и грохнули оземь фужеры. Чтобы изгнать мой дух?
В семье (пóродице) никто не забыт.
И пóродица сделает все, чтобы забыть меня.
Они выпьют больше возможного, пропляшут до утра, толпой пойдут провожать мать, как бы она ничего с собой не сделала…
(Читает.)
Четырех сторон у меня не было, ключ от квартиры в лосинах, в заднем кармашке. На колечке еще пикалка такая от подъезда. Пикаю. Поднимаюсь. Уже понимаю, что сейчас сделаю, и думаю, что, может, та, другая я, которая пробежала тогда мимо барки, уже в аэропорту сидит, у гейта? «На аэродрому», как сербы говорят. Купила билет – летит туда, где тоже не все понимает, но хотя бы ей доступны слова.
И знаешь, как просить прощения.
И поймешь, если тебя пошлют.
И если простят – поймешь.
И даже их молчание поймешь, скорее всего.
Дверь у старухи такая, знаете, старая, из оргалита. Металлическая табличка с фамилией: «Суршчыч».
Заношу костяшки пальцев правой, которая с кольцом, постучать.
Я в Белграде все этой рукой делаю, как кольцо надела, она вроде как не совсем мне принадлежит. Можно ответственность скинуть.
Левой я иногда людей касаюсь, от одиночества. Глажу дверь левой, бесшумно, неслышно. Прижимаю дверь к уху – там тихо. Там жалко. Там что-то…
Бросаюсь к себе, открываю, запираю на четыре оборота, хотя достаточно двух. Одного.
Я всё стою на диване. Муха бьется. Тянусь к ней левым указательным, крылья бы не попортить, но хоть паутину порвать.
Муж сопит, снова встает рядом, срывает сразу и муху, и паука, запирает в ладони, морщится. Паутина тут липкая, сырая, темно-серая. Идет к окну, открывает и отряхивает в темноту руки.
Снимая оставшиеся паутинки, говорит: «Муха вряд ли выживет, паук тоже, но, надеюсь, ты довольна».
Спокойно так говорит.
Но слово в слово так.
А потом, отмахнувшись от всего этого, пока звук сериала еще не прибавлен, добавляет: «Кажется, у нас соседка умерла. Я шел, лепили на подъезд бумажку с рамочкой».
Я в прихожую, пихаю ноги в кроссовки, сминаю пятку, плевать.
Муж вслед кричит: «Ты завтра лучше не сиди дома, похороны, то-сё, съезди, пошопься лучше, деньги… – и лезет за кошельком. – Не надо тебе смотреть на это. Будешь потом носом хлюпать».
Я стучу в дверь костяшками обеих рук до боли, ладонями шлепаю, левой, правой, обеими, пофиг, пытаюсь что-то рассмотреть в замке. Он овальный, черный ноль, ангел. Затем просто пихаю эту дверь плечом. Качается, не поддается. Нет.
Сижу на лестнице. Муж садится рядом: ты чего, Мань?
Причитаю: надо было скорую, скорую ей вызвать. Какой тут номер у скорой?
Пожимает плечами, берет телефон, гуглит.
Я говорю: инсульт – это когда за горло хватаются, дышать тяжело?
Он: не, это инфаркт. Кому скорую? Ща… Чет не ловит тут.
Он уходит в квартиру и присылает сообщение мне в телеграм. Закрепляет его.
полиция – 192.
пожарное депо – 193.
скорая – 194.
точная погода – 195.
Точная погода? Вы запишите, если вам надо.
(Всхлипывает, вроде молитвы.)
По лестнице кто-то уходит прочь, волоча огромный старый чемодан со скрипучей выдвижной ручкой. И видна, порой, перчатка на перилах.
конец
Белград, 2023