— Так я тебе и сказала!
— Да, сказала, иначе я заберу тот пистолет, что ты бросила, попав на мостик.
Пайк моргнул, абсолютно уверенный, что никакого пистолета у Иззи не было. Но потом он проследил за взглядом Фокса и нашёл оружие, лежащее на сиденье второго ряда.
— Хотя его всё равно будет мало, — разочарованно добавил Фокс. Он готовился то ли сказать что-то ещё, то ли перехватить руку Иззи, занесённую для нового удара, но тут Пайк увидел вражеский корабль.
Огромный корвет с тысячами иллюминаторов, сияющими неоново-голубым, напоминающий вытянутый прямоугольник со смягчёнными углами. Всякий раз, когда Пайк видел по-настоящему большие корабли, он понимал, что его «Бетельгейзе» крохотный и незначительный. Корабль, рассчитанный на двенадцать человек, в сравнении с корветом, вмещавшим в себя тысячи, казался ничтожным.
Пайк сглотнул, заметив в глазах Фокса странный блеск.
— Окей, детки, кажется, я только что придумал, как мне попасть внутрь.
— Пока что не получится, — возразила Момо, проецируя над голографической картой то ли гистограмму, то ли график частот. Пайк всегда путался в них, но следующие слова Момо ударили по нему куда сильнее этого незнания: — Зафиксировано пространственное искажение.
Фокс и Иззи одновременно замерли и, кажется, даже перестали дышать.
— Мы находимся в зоне активации точки «прыжка», — продолжила Момо, — и, согласно расчётам, «прыгнем» в нору через пятнадцать секунд.
— Не может быть, — растерянно пробормотала Иззи, вглядываясь в воспроизведённые её помощницей результаты поиска. — Они не могут «прыгнуть» так близко к Луне…
— К чёрту, — бросил Фокс, возвышаясь над панелью и задавая кораблю новые параметры.
— Ты с ума сошёл?! Мы же «прыгнем»!
— Если мы не последуем за ними, то потеряем! — огрызнулся Фокс, не оборачиваясь. — Уж лучше мы пройдём через нору вслед за кораблём Рептилий, чем отлетим на безопасное расстояние и потеряем единственный сигнал, который у нас есть!
У Пайка болела голова от количества терминов и явлений, в их плане (несуществующем) игравших роли разной важности. Пайк, разумеется, «прыгал» через эти до ужаса таинственные и странные кротовые норы, или червоточины, или «туннели», или как их там ещё называют… Но никогда прежде не делал этого, узнав, что точка «прыжка» находится так близко к какому-либо объекту и, вероятнее всего, открыта не так давно. «Прыжок» был безопасным на все сто процентов, но лишь в том случае, если отправная и конечная точки были хорошо изучены и подготовлены к тому, что кто-то решит переместиться.
Иззи, ругая Фокса, пыталась помочь ему с установлением необходимых параметров. Пайк соскочил с сиденья и отбежал в сторону, давая девушке больше места, но тут всё вокруг замерло на жалкую долю секунды.
Вражеский корвет раздробился на миллионы горизонтальных неоново-голубых линий, которые кто-то будто нарочно медленно тянул вперёд. Пайк был уверен, что со стороны «Бетельгейзе» выглядит точно так же. И если их не заметили до этого, то сейчас это точно изменилось.
Желудок сжался, а из лёгких будто выбили весь воздух. «Прыжок» ощущался как лёгкая вибрация в воздухе, лишь самый первый мог вызвать непродолжительное головокружение, но сейчас Пайк сдавался перед страхом точки, в которую они оказались затянуты слишком быстро. Иззи успела только выругаться, когда корвет и «Бетельгейзе» прыгнули в неизвестное.
***
— Что-то мне не очень хорошо…
Хейн покосился на Азриэля Ортегора, драматично стонущего возле бьющих током дверей, но не спешил его одёргивать или говорить, что силы следует беречь. Азриэль ведь этим и занимался с тех самых пор, как невысокая Рептилия, выскочившая чёрт знает откуда, сообщила старшей Горгоне, что пленников трогать ни в коем случае нельзя. Хейн, в тот момент тонущий в ядовито-зелёных глазах и желавший только того, чтобы они всегда смотрели на него, был крайне разочарован таким поворотом. Но потом, когда Горгона отпустила его, а охранники толкнули его в камеру, Хейн разочаровался в самом себе. Он хорошо давил раздражение, с каждой секундой лишь умножающееся, и следил за Горгоной по ту сторону прозрачных дверей так же внимательно, как она — за ними. Даже если кто-то там решил, что пленников, — как же Хейн ненавидел это слово, — трогать нельзя, это не означало, что он может расслабиться. Никто, даже Азриэль, каким-то образом попавший сюда, не мог расслабиться.