Хейн сорвался раньше, чем понял, что срываться нужно только на тех, кто забрал Джуд. Он не отдавал себе отчёта в действиях, просто бросался, бил и отбивался, если пытались атаковать его, слыша в голове отголоски вопроса Горгоны.
У Хейна давно не было таких вспышек гнева.
По-настоящему психически неуравновешенных в Оплот не допустят, это факт, известный всем. Но существует множество лазеек, которые позволяют вербовать различных людей и использовать их там, где они эффективнее всего. Хейн знал это, потому что его, как и Готто, направили в Эсто под командование Фокса. В семнадцать он сумел доказать, что способен контролировать себя в любой ситуации, и до двадцати трёх лет — ни одного срыва.
Сегодняшний день был одним большим срывом.
Хейн сделал ещё один глоток.
Он ненавидел себя за желание выбить из Фокса всю дурь, когда увидел его, почти опьянённого полётом, тогда как у них всё катилось в Бездну. Он ненавидел свою неспособность придумать хороший план и тщательно проработать каждый из пунктов. Он ненавидел саму мысль, что придётся продолжать заниматься этим, потому что он — капитан.
Он ненавидел саму эту мнимую должность и, проклиная её, сделал ещё один глоток.
Придётся придумать, как быть с Фоксом. Можно, конечно, просто запереть в каюте и забыть о нём, только приносить еду по расписанию, чтобы не умер от голода. Это нарушало полсотни пунктов кодекса, если не больше, но Хейн уже не помнил, когда они перестали следовать закону. Если бы Джуд только подтвердила, что Фокс не опасен... Она, вообще-то, подтверждала, и не раз, говорила, что «Фокс — это он», но Хейну нужно было больше доказательств. Всегда нужно будет больше доказательств, чем у них есть.
Азриэль, наверное, может помочь. Если он так же хорош, как Джуд, конечно.
Хейн сделал ещё один глоток.
Он ненавидел себя, ведь почему-то чувствовал ответственность за Джуд. Она ему — никто, просто девушка, с которой он случайно оказался заперт в одной манте, которая имела похожий рисунок на коже и помогала ему всем, чем только можно, ничего не требуя взамен. Это ведь не означало, что Хейн у неё в долгу, верно? Он просто пытается хоть немного контролировать ситуацию, чтобы их всех не затянуло в чёрную дыру, из которой им не выбраться. Эта чёрная дыра уже поглощала «Бетельгейзе», и Хейн знал: если он не начнёт выбираться первым, то никто не начнёт.
Ему бы встать, взять себя в руки и придумать, что делать дальше, но он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на лампы, резавшие глаза. Бутылка виски была пуста либо на четверть, либо на половину, но Хейну казалось, что этого недостаточно. Всегда будет недостаточно. Чем больше он пьёт, тем сильнее размываются границы реальности и начинает казаться, что всё это — длинный и страшный сон. Он проснётся в своём доме в Гастае, под потолком будут крохотные модели космических кораблей, которые он так старательно делал вместе с отцом, а на стенах — рисунки деревьев, которые он рисовал вместе с матерью, когда ему было восемь. На кухне будет запах вафель, сиропа, сока, горького кофе отца, на фоне — шум то ли радио, то ли телевизора, и безжалостные ветра будут ударять по крыше. Дальше — лучше: либо бесконечный выходные с жарой, которую можно вытерпеть, полные развлечений, изучения каждого уголка давно исследованного города или самого обычного отдыха вроде сна и фильмов про далёкие планеты, а после, когда выходные закончатся — школа, уроки, проекты, два раза в неделю занятия на полигоне, где сейчас работает отец.
Когда над Хейном нависла тень, он почти поверил, что это кто-то из родителей. Что он на самом деле дома, в Гастае, и что одиннадцать лет назад его жизнь не сделала крутой поворот в страшащую его неизвестность. Но у нависшей над ними тени не было глаз того же оттенка карего, что у матери, или каштановых волос, как у отца, которые всегда каким-то чудом удерживались в аккуратной причёске. У нависшей над ним тени волосы были намного темнее, а глаза — серебряные, почти светившиеся.
Хейн хрипло рассмеялся. Он был уверен, что Анубис ни на секунду не остановится.
— Неужели это настолько вкусно?
Хейн удивлённо моргнул, когда Анубис указал на бутылку виски. Оказывается, она была пуста всё-таки на половину, а не на четверть.