Иззи чувствовала себя униженной.
Пока Джуд в каком-то жутком незнакомом месте, где ей никто не поможет, вокруг Иззи вьются лишь из-за того, что она упала. Подумаешь, оступилась, кубарем скатилась вниз и отбила себе всё, что только можно, каждую клеточку тела. Всего лишь.
Джуд где-то там, в неизвестности, и никто ей не поможет, а Иззи сидит и внутренне умирает, потому что задерживает всех своей неспособностью убедить Хейна, что она в порядке.
Подумаешь, оступилась, кубарем скатилась вниз и отбила себе всё, что только можно. С Иззи случались вещи и похуже. Перебрала на вечеринке, порвала любимое платье, не смогла вовремя заметить ошибку в коде, пьяная вдрызг написала программу-собеседника и установила в ней сексуальный мужской голос, который признавался ей в любви до тех пор, пока она не протрезвела… Ладно, может быть, последнее и не было самым ужасным. Всё-таки, она установила отличные голосовые параметры.
Хейн вздохнул, и Иззи, отложив принятие решения о сохранении или удалении той потрясающей программы, посмотрела на него. Всё ещё невинно моргая, улыбаясь так, будто ничего не произошло. Обычно это действовало безотказно, но Хейн прекрасно знал, как противостоять ей. Иззи даже не представляла, на что надеялась. Может быть, на звёзды, которые совершенно случайно решать смиловаться над ней, а не продолжать издевательство.
— Просто уточню, — наконец произнёс Хейн, серьёзно смотря на неё. — Ты могла свернуть шею.
— Но не свернула же, — парировала Иззи, из последних сил держа улыбку.
— Или подвернуть ногу.
— Что тоже не случилось.
— Или, например, разбиться насмерть.
— А это возможно, с такой-то высоты? — на всякий случай уточнила она, потому что ей казалось, что нет, это просто невозможно и даже глупо.
— Уточню ещё раз… — настойчивее повторил Хейн.
— Всё-всё, я поняла! — перебила Иззи. — Но я же не виновата, что там там всё обвалилось!
— Не всё, а только участок, на котором была ты.
— Имон и Ри стояли в полуметре от меня, если не ближе!
Хотя, может быть, Иззи просто не знала, как проходят обвалы. Но не возразить Хейну было трудно, особенно когда всё внутри искрилось от желания сорваться с места и понять, что такого таинственного в этом месте заметил Сириус.
— Я в порядке, — уверенно произнесла Иззи и даже без помощи капитана выпрямилась, после демонстративно покрутилась, показывая свою испачканную и порванную одежду. — Видишь? Всё чудесно!
— У тебя же все руки в пластырях, — заметил Азриэль.
— А то я не заметила! — огрызнулась Иззи, но почти тут же вновь натянула учтивую улыбку и закатала съехавший рукав куртки повыше, чтобы продемонстрировать свои разноцветные руки.
На коже, ещё недавно бывшей бархатной, а теперь изодранной и покрасневшей, яркими пятнами были налеплены разноцветные пластыри. Зелёные, жёлтые, розовые, красные, голубые, со звёздочками, планетами, лунами, астероидными поясами, маленькими милыми котами, белками с пушистыми хвостами, какими-то абстрактными фигурами, всевозможными цветами. Эти пластыри купила Джуд ещё на Земле, когда они оставили Аке, и то лишь потому, что никто не сумел отговорить её от этого. Иззи не знала, что Пайк запихнул в аптечку именно их.
— Выглядит замечательно, — пробормотала она, надеясь, что её тихий голос звучит больше восхищённо, чем растерянно и напугано. — Кто-нибудь ещё хочет себе цветной пластырь?
— Я заклею ими ваши рты, если вы, наконец, не начнёте шевелиться! — крикнул Сириус.
— Я его обожаю, — с чувством прошептала Ромелла. — Давайте и ему заклеим рот?
Быстрее, чем Хейн успел сначала осадить нгуенку, а потом вновь обратить внимание на состояние Иззи, она побежала в сторону Сириуса, стараясь не рассматривать место, в которое попала таким позорным способом.
Она не понимала, где они оказались, и это пугало. Вокруг были какие-то строения, отдалённо напоминавшие стены домов, огромные пласты, которые, казалось, рассыплются от одного прикосновения, горы песка, земли, окаменевших деревьев и технического мусора: старые детали машин, кораблей и андроидов, груды проводов, разбитые экраны, огромные старые двигатели — вроде тех, что были у «Бетельгейзе». Образовавшаяся сверху дыра была единственным светлым пятном, через которую падали косые лучи и делали невозможное: превращали это жуткое место в ещё более жуткое.