— Что ж, отлично, я всё понял, — тут же подхватил Хейн и вдруг громко скомандовал: — Анубис, Момо, корабль не поднимать до тех пор, пока Сириус не объяснит, для чего напал для Имона.
Анубис, стоящий совсем рядом, быстро кивнул, тогда как Иззи добавила:
— И пусть извинится.
Азриэль вновь прыснул от смеха, но секунду спустя резко отклонился назад, вскрикнув. Имон увидел лишь полосу фиолетового, пролетевшую в сантиметре от его лица, и искры того же цвета, скачущие вокруг поднятой ладони Сириуса. Азриэль, кажется, был готов ответить, но неожиданно замолчал и, подозрительно сощурившись, уставился на пларозианца.
— Итак. — Сириус, сложив руки на груди, критично оглядел Имона, попытавшегося хотя бы внешне показать, что он спокоен, и спросил: — Кто ты такой?
— Момо, глуши двигатели, — вставил Хейн, садясь в ближайшее кресло. — Мы тут надолго.
— Я всё верно говорю, капитан, — с ледяным спокойствием произнёс Сириус, неотрывно смотря на Имона. — Этот щенок должен знать, кто он, иначе всё, что я скажу, для него будет пустым звуком.
— Ну, как ты и сказал, — наконец произнёс Имон и, спасибо звёздам, его голос даже звучал уверенно, — я — щенок. Ещё вопросы?
Уголки губ Сириуса, кажется, дрогнули в подобии улыбки.
— Чего ты хочешь?
— Прямо сейчас? Сломать тебе шею. Но если говорить о долгосрочной перспективе, то найти Джуд, сломать тебе шею и, если честно, выспаться.
Сириус на его колкость не отреагировал, даже смотреть продолжил всё так же пристально, агрессивно и изучающе, будто Имон мог напасть на него.
Наверное, он действительно мог. Почему-то же Хейн пытался остановить его ещё в катакомбах.
— Иными словами, ты не знаешь, кто ты, — заключил Сириус, после чего с нарочитой небрежностью наклонился к Иззи, всё ещё стоящей достаточно близко, и спросил: — Ты знаешь, кто он?
Иззи ему не ответила: то ли хотела поддержать Имона, то ли не представляла, какой вообще можно дать ответ. Сириус повторил свой вопрос уже Хейну, но тот напомнил, что корабль не сдвинется с места, пока они не узнают, почему пларозианец попытался задушить Имона.
Сириус повторил вопрос едва не каждому, но никто ему не ответил. Имон не был удивлён: никто не знал, кем он является на самом деле, а то, что он киборг, и слепой бы понял.
Имон о себе ничего, кроме различных мелочей и глупостей, не знал. Вряд ли Сириусу было интересно, что Имон любит спокойную обстановку, но не терпит программные сбои, лишний шум и периодические указания на факт потери памяти. Сириус ещё мог заинтересоваться тем, что в присутствии Джуд Имон чувствовал себя спокойнее, чем в присутствии других членов экипажа «Бетельгейзе», но об этом Имон ни за что не скажет, особенно сейчас.
Наконец поняв, что никто ему не ответит, Сириус продолжил:
— Всё дело в том, что ты и впрямь пустое место, Имон, — это имя он произнёс так, будто оно жгло язык, но у Имона не было сил, чтобы реагировать на подобное. — Ты ничего из себя не представляешь. В тебе нет ничего удивительного, цепляющего или запоминающегося, иначе я бы это почувствовал. Ты — никто, но ты сумел завоевать доверие эфира моей аттаэрин.
— Мы так до вечера будем торчать здесь, — не выдержав, выпалил Имон. — И не факт, что до шаюнского. Говори прямо, иначе мы только зря теряем время.
— Прямо? — для чего-то повторил Сириус. — Хорошо, щенок. Я скажу тебе прямо. Ты — сосуд, наполненный эфиром моей аттаэрин. Ты существуешь за её счёт. Любые мои попытки воздействовать на её эфир там приводили к тому, что твои глаза чернели, а механизм внутри тебя, благодаря которому и держится эфир моей аттаэрин, вынуждал тебя атаковать.
— Прямо, — настойчиво повторила Иззи, злобно уставившись на Сириуса. — Прямо!
— Ваш Имон — сосуд, наполненный эфиром, — чуть медленнее произнёс Сириус, почему-то обводя их всех внимательным взглядом. — Сейчас единственное, что заставляет его тело двигаться, это эфир моей аттаэрин. «Ищи её», «защищай её», «никого к ней не подпускай» — вот что он говорит. Эфир моей аттаэрин превратил Имона в её персонального защитника. Вот почему он хотел напасть на меня. Вот почему он будет нападать снова, если кто-то будет представлять угрозу для моей аттаэрин. Имон всего лишь сосуд, но идеальный сосуд, поэтому он до сих пор существует.