Она никак не могла понять, что это значит. Не мог же Ри, тот самый, который всех игнорировал и, казалось бы, даже ненавидел, вдруг изменить своё мнение. Тем более с Иззи, которая, как он сам сказал минутой ранее, постоянно надоедала ему и лезла не в своё дело.
Это было слишком странно для Ри — впрочем, он всегда вёл себя очень странно. Будто и впрямь был из стекла и давно пошёл трещинами.
Аккуратно убрав его хвост с колен, Иззи быстрее, чем он успел повернуть голову, села ещё ближе и крепко обняла Ри, лицом уткнувшись ему в плечо.
— Прости, что я такая надоедливая, но я правда переживаю и хочу помочь, — едва слышно пробормотала она, надеясь, что Ри выдержит хотя бы несколько секунд. Чтобы она успела показать, насколько он ей дорог, и поверил в искренность слов и действий. Чтобы не подумал, будто ей нравится над ним издеваться.
Иззи уже была готова отпустить его, когда Ри как-то скованно обнял её в ответ и даже похлопал по плечу. Иззи выдохнула, причём так громко и облегчённо, что по шее Ри побежали мурашки. Его хвост обвил талию Иззи и прижал её ещё ближе.
— Я не знаю, что делать.
Прозвучало крайне тихо, на грани шёпота, который никто не должен был услышать, и с надломом, от которого сердце Иззи дрогнуло. Она немного отстранилась и, едва не соприкоснувшись с Ри носом, сказала:
— Я тоже не знаю, но мы что-нибудь придумаем.
Иззи улыбнулась, лишь на долю секунды опустив глаза, и время будто замедлилось. Звёзды всё ещё мерцали за миллионы световых лет от них, «Наруками» жил своей жизнью, а манты пролетела в каких-то сотне метрах от них, но Иззи показалось, словно что-то изменилось.
Она не успела даже моргнуть, когда Ри мягко прильнул к её губам с поцелуем и хвостом прижал её ближе к себе.
Это даже не было настоящим поцелуем — лишь совсем лёгким касанием, как звёздная пыль, осевшая на коже, но Ри меньше, чем через секунду издал какой-то странный рык и отшатнулся, едва не отполз в сторону на целых два метра. Его лицо было полностью красным, в глазах — то ли испуг, то ли разочарование, то ли всё вместе.
Ри соскочил с дивана, качнулся, будто комната для него вдруг закружилась, и пулей вылетел в коридор.
***
— Просто уточню ещё раз — ты точно этого хочешь?
Имон едва не застонал на всю комнату отдыха: Холланд задавал этот вопрос с той самой минуты, как выловил Имона у зала собраний, и каждый раз умудрялся вложить в голос больше беспокойства, чем до этого. Как только Имон начал думать, что Холланд, вообще-то, вовсе не навязчивый, тот вновь начал виться вокруг него и едва давал пройти.
Но при этом Имон никак не мог остановить его или даже подумать, будто его это по-настоящему раздражает. Поначалу — возможно, ведь поначалу всё было как-то смазано, время бежало так быстро, будто сыпалось песком через пальцы, и происходило слишком много всего. Внимание Холланда словно было направлено на одного только Имона, а вопросы порой были слишком неожиданными и даже неловкими. Но чем дальше, тем больше Имон убеждался, что это, оказывается, приятно — когда о тебе думают, спрашивают, в порядки ле ты, волнуются.
Это приятно — иметь человека, который будет переживать за тебя просто из-за того, что вы одна семья. Пусть даже Имон совершенно не помнил Холланда, Холланд помнил его, и пока что этого было достаточно.
Имон старался быть терпеливым. Должно быть, это и впрямь было тяжело: много лет искать человека, который тебе дорог, а потом узнать, что он ничего не помнит. Имон не представлял, как бы повёл себя в подобной ситуации, но статьи в Потоке говорили, что повышенное внимание и лёгкая нервозность, желание угодить и защитить — это нормально. Единственное, что не было нормальным, так это эфир Холланда, который мог легко прочитать Имона.
Холланд пообещал больше не говорить, что приносит ему эфир, даже не пытаться узнать мысли и чувства Имона, и пока что этого было достаточно. По крайней мере, для того, чтобы перестать вести себя, как придурок, и избегать общения с Холландом.
— Может, и хочу, — наконец ответил Имон.
То, что Донован посчитал его пригодным для участия в экспедиции, не слишком удивило Имона. Куда сильнее его удивил настрой Сириуса, который всё время собрания потратил на то, чтобы убедить, что обычным людям нельзя соваться на Пларозию. И на упоминание того, что он сам спустился на неё, когда ещё не был одарён эфиром, Сириус не реагировал, будто вообще ничего не слышал.