Хвост Ри, медленно качавшийся из стороны в сторону, плавно лёг ему на колени и застыл.
— Вопросы? — уточнил Фокс практически сразу же, не дав ему даже минуты на раздумья.
— Почему я должен тебя слушать? — раздражённо проворчал Ри.
— Не должен. Вообще не должен. Но зачем-то же пришёл ко мне в семь утра, верно?
— Хейн отправил.
— Хейн мог тебя и на хер послать, но послал ко мне, потому что я — что?
Фокс выжидающе уставился на Ри, но тот, подняв брови, продолжил молча пялиться в ответ.
— Я умный, — вздохнув, сказал Фокс. — Очень умный. И то, что я говорю — истина, к которой ты должен прислушаться.
Ри смотрел на него ещё не меньше двух минут, будто пытался одним взглядом содрать кожу. В какой-то момент Фоксу стало настолько неуютно, что он захотел просто выгнать Ри, однако тот поднялся сам и направился к двери.
— Только зря время потерял, — бросил он, после чего вышел.
— Всегда рад помочь! — крикнул Фокс ему вслед. — Неблагодарный кретин…
***
Эфир вновь выстраивал образы, которых Азриэль не понимал.
Это были огромные башни из белого и чёрного, сверкавшие в свете тысячи звёзд, которые бликовали на миллиардах стеклянных окон и дверей. Огромные, по-настоящему исполинские космопорты, где приземлялись корветы и шаттлы, модели и чертежи которых были давно утеряны. Голограммы и проекции то вспыхивали, то гасли всеми возможными цветами, лицами и пейзажами. Тысячи языков, на которых говорили на тысячи разных планет, лились со всех сторон одновременно, резонировали друг с другом, набатом звучали в голове, раскалывая череп. Среди них не было межзвёздного, не было ни одного языка, который Азриэль бы знал.
Была только чернота — и далёкая-далёкая точка, мерцающая фиолетовым.
Все образы, выстроенные меньше, чем за мгновение, рухнули, как если бы были витражом, который пошёл трещинами. Чернота разлилась вокруг, коснулась Азриэля ледяными руками, забралась под кожу и добралась до его эфира.
Мир вспыхнул, раздробился на миллиард тончайших светящихся нитей и вновь собрался воедино. Там, где мерцала фиолетовая точка, будто из ниоткуда поднялось солнце, медленно окрашивающее мир в розовые и оранжевые оттенки. Вокруг царила пустота, недвижимая, мёртвая, лишь на горизонте что-то подёрнулось слабой рябью. Там, где должно было быть небо, сверкали звёзды, отражающиеся от поверхности снизу. И там же, среди множества ярких точек, складывающихся в созвездия, Азриэль видел ещё несколько, которых не узнавал.
Созвездия были так близко, повёрнуты то под одним углом, то под другим, что сильно напоминали женскую фигуру с облаком пышных волос. Фиолетовые глаза мерцали, вперившись в Азриэля, и будто бы были живыми.
— Всё ещё недостоин, — прошипел кто-то ему на ухо.
Азриэль резко обернулся, но не успел среагировать. Абсолютно чёрная рука, отделившаяся от колеблющейся тени, схватила его за шею, сдавила так сильно, что из-под острых когтей брызнула кровь.
Секундой позже хрустнули кости.
Азриэль с криком подскочил на кровати, ударился головой об полку, которую зачем-то привинтил сверху, и скатился на пол. Тело била крупная дрожь, по щекам текли слёзы.
«Это просто сон», — лихорадочно повторял он, утирая лицо и заставляя себя делать глубокие вдохи и выдохи.
Азриэль никогда не видел снов. Лишь за месяц до знакомства с экипажем «Бетельгейзе» эфир начал приносить ему образы и подкидывать сны. Те были рваными, беспокойными, полными чёрного смолянистого эфира, который не отзывался на каждое желание Азриэля, а душил его, топил, рвал на части и в то же время заново сшивал, а после — брал под контроль. Там звучал голос, которого он раньше никогда не слышал и не узнавал, но который услышал вновь. И впервые Азриэль не забыл, как тот звучал.
На негнущихся ногах, будто налитых свинцом, Ортегор добрался до ванной комнаты и уставился в квадратное зеркало.
Стигма была на месте, точно по центру шеи, под подбородком. А вокруг неё — кровавые пятна и мелкие раны.