Что ж, если она умрёт от отравления каким-нибудь токсином, в отчёте Сириусу придётся написать, что она была упрямой дурой. Или не совсем дурой, раз продолжала верить своему эфиру, но упрямой — это точно.
Однако Ал-Эхар был всё ближе, и Джуд всё отчётливее казалось, что весь ужас, увиденный ей ранее, и впрямь был лишь наваждением. Воздух пах не кровью, а пылью и совсем немного — чем-то сладким. Возможно, цветами, которые когда-то росли на Пларозии. Джуд помнила — или, по крайней мере, думала, что помнила — простиравшиеся до самого горизонта фиолетово-розовые поля, цветущие круглый год.
Или она всё же сошла с ума и реальным было кладбище вокруг Ал-Эхара.
— Джуд, — дрогнувшим голосом позвал Имон.
Она хорошо держалась, не оглядывалась по сторонам и не задавала лишних вопросов, шла только вперёд, куда её и тянул эфир, но остановилась, когда Имон потянул её за собой. Рейвер уже стоял на вершине лестницы храма, сложив руки на груди, и смотрел на них, будто чего-то ждал.
И Рейвер лежал на лестнице: бледный, с кровью, залившей лицо, и давно остановившимся сердцем; его изорванную одежду покрывал толстый слой пыли.
— Твою же мать.
Джуд медленно подняла голову, едва ощущая собственное тело. Казалось, она наблюдала за всем со стороны: как глаза Имона бешено сканировали распростёртое на ступеньках тело, как ждущий их наверху Рейвер качался на носочках, словно в нетерпении, а искры чёрного эфира прыгали вокруг него.
— Это же тот парень, да? — спросил Имон, коснувшись её локтя.
— Что? — не поняла Джуд.
— Тот парень, — повторил он терпеливее. — Который привиделся нам в туннелях.
В сознании Джуд разом опустело. Солнечное тепло, ещё недавно ласкавшее кожу, мгновенно ужалило холодом. Она оглянулась на пещеру, на обрушившиеся вниз строения и здания, уничтоженные сотни лет назад, на десятки тел, укрывавшие землю, и пятна крови, впитавшиеся в неё. Красной, как у пларозианцев. Как у мёртвого Рейвера, лежащего на лестнице. Рядом с ним лежало чёрное копьё — то самое, которым он угрожал Имону, сейчас продолжавшего оглядывать труп. Оружие выглядело древним и было усеяно трещинами и пылью, забившейся в них.
— Джуд, — позвал Имон, но она его совсем не слышала: смотрела на Рейвера, стоящего на вершине лестницы, пока где-то на задворках сознания шевелились воспоминания, давно утерянные или лишь подавленные на время.
На глазах выступили слёзы. Джуд стало не хватать воздуха, словно она без остановки бежала, раздирая лёгкие, глотала соль, кровь и пепел, сыпавшийся с неба.
Весь её мир умирал в агонии и сгорал в ненависти. Маленькие, хрупкие ладони то и дело прижимались к тяжело вздымающейся и опадающей груди, пока ступни продолжали кровоточить — обувь она где-то потеряла. Темнота сменялась светом, он — полумраком, а прекрасные цветочные поля — пожарищем.
Джуд это помнила. Она ощущала это прямо сейчас, пока бежала, ведомая одной целью: во чтобы то ни стало защитить знания в Ал-Эхаре, у распахнутых дверей которого стоял Рейвер. За его спиной чернел коридор, куда упрямо тянул эфир, а за спиной Джуд лежало тело Рейвера из дома Аламеддин.
— Рейвер, — выдохнула Джуд, шагнув на одну ступеньку выше. Слёзы жгли щёки, поперёк горла встал ком.
— Да, моя аттаэрин? — с мягкой улыбкой отозвался он. Было в его взгляде нечто необъяснимое и печальное, отчего эфир вокруг него не вспыхивал предвкушением, а приглушённо мерцал.
— Скажи, Рейвер, ты существуешь на самом деле?..
Глава 15 (81). Сорванные бинты
Холланд был приятно удивлён, застав Ри в четвёртом тренировочном зале — и в первый раз, и во второй, спустя три часа после самого первого занятия, и на следующей день. Внутри Тейта будто щёлкнул переключатель, и за три дня — ни единого нарушения правил или игнорирования прямых приказов. Ри не опаздывал на занятия, никогда не уходил раньше, чем Холланд его отпускал, не огрызался и не шастал по базе, как неприкаянный, в свободное время. Холланд бы даже назвал его образцовым учеником — гораздо более спокойным, чем Аспид, — если бы Ри хоть как-то отвечал на его вопросы.
Начали они, разумеется, с теории: общей теории эфира, разработанной заклинателями, и теории биоэлектричества, которое изучал Алан Ортегор. В первый день Холланд читал две лекции, в течение которых несколько раз демонстрировал различные возможности эфира, но когда спрашивал, понимает ли Ри его, чувствует ли, как собственный эфир откликается на эти действия, тот упрямо молчал. Казалось, в такие моменты даже не моргал, лишь бы Холланд не подумал, что Ри всё понимает. А он точно понимал, не идиот же — Холланд общался с ним на межзвёздном языке, даже пару раз переходил на томакхэнский, который знал немного хуже, но Ри и ухом не повёл.