После смерти родителей от чумы Хейну пришлось пройти проверку в «Криосе», где у него не выявили даже мельчайшего признака чёрного энфермада. Однако применение препаратов с инопланетными веществами вылилось в довольно странную особенность на его вполне человеческом теле — на левом плече стали проявляться символы, которых Хейн не знал. Врачи объяснили ему, что это вполне нормально: человеческое тело довольно часто реагирует именно так, а не иначе, у многих людей остались какие-либо следы после употребления различных лекарств. Со временем шрам становился темнее, что тоже было вполне нормальной реакцией организма на лекарство, и Хейн перестал задавать слишком много вопросов. Во всех его документах отныне числилось прохождение лечения в «Криосе» с «последствиями, распространенными среди людей после употребления нестандартных для них лекарств», и Хейна даже не спрашивали, как именно выражались эти последствия. Ещё позже он стал называть свой шрам татуировкой, потому что татуировки всегда вызвали меньше любопытства, а Хейну не нужно было, чтобы на него обращали внимание.
Когда он увидел нечто похожее у Джуд, он сначала решил, что их ситуации схожи. Но чем больше он прислушивался к её разговору с Имоном, тем лучше понимал, что ошибся. Доказательства, предоставленные Анубисом, полностью опровергали теорию Хейна. Спрашивать Имона о том, откуда и у него была татуировка, было бессмысленно. Даже если бы они решили сделать анализ его крови, след лекарства на основе инопланетного вещества не удалось бы обнаружить, и они бы зашли в тупик. Предположение Хейна о том, что они напились и просто сделали парные татуировки, показалось ему самым нормальным и вполне возможным, но он был вынужден отказаться от него буквально через несколько секунд.
Творилось что-то действительно странное, и в этом хаосе Хейну была отведена роль далеко не дальнего плана. Джуд смотрела на него так, будто «керикионовская» форма автоматически делала его членом верхушки МКЦ, а Имон уже словно смирился с тем, что лидерство их небольшой группы именно за Бланшем. Хейну это не нравилось, но выбора у него не было.
Он не смог ни с кем связаться, не мог даже по экстренному каналу связи, установленному между всеми членами отряда Фокса, отправить свои координаты. Его словно вышвырнули из внутренней базы «Керикиона» и сменили коды, чтобы он не смог вновь подключиться. Вшитые в форму системы не отвечали его командам, Помощница не давала точных ответов, если вообще замечала его вопросы, а у Имона не было ни шанса прорваться к Потоку. Хейн чувствовал себя загнанным в угол, и хотя его знания не были такими уж великолепными, он всё равно пытался разобраться в устройстве систем манты. Ему казалось, будто он что-то упустил и, если хорошенько приглядеться, он это найдёт. А ещё он был готов сделать что угодно, лишь бы на мгновение забыть о том, что у него есть татуировка, похожая на татуировки Имона и Джуд.
— Помощница, — произнёс Хейн спустя неизвестное количество времени, проведённое в кресле пилота и заполненное только шумом манты, — сколько осталось времени до прибытия?
— Два часа и тридцать семь минут, — мгновенно ответила Помощница.
— Охренеть, — с тяжёлым вздохом сказал Имон откуда-то сзади. — Наш экзистенциальный кризис продлится ещё два с половиной часа?
— Не драматизируй, — спокойно ответил Хейн.
— Поверь мне, я не драматизирую.
— Тогда прекрати говорить таким тоном, будто всё плохо.
— А что, разве у нас всё хорошо? — Имон тяжело опёрся на спинку кресла, которое занял Хейн, и посмотрел на него сверху вниз. — Скажи, капитан...
— Я не капитан, — резко вставил Хейн.
— ...ты уже сталкивался с подобным и знаешь, что делать? — закончил Имон, не обратив внимания на его комментарий.
Хейн задумался всего на секунду, — как-никак, а их учили, что грубить гражданским — не самый лучший вариант, — но этой секунды, кажется, хватило, чтобы Имон сделал соответствующие выводы. Он оттолкнулся от кресла и, окинув панель управления каким-то особым ледяным взглядом, сел во второе кресло, повернул его, чтобы частично видеть кабину, и вытянул ноги в проход.