— Я не могу, — повторила она. Однако в голосе ее легкая взволнованность послышалась, и мгновенная белозубая улыбка снова сделала ее лицо привлекательным...
— Не можешь? — Андрей говорил с тихим торжеством, обращаясь к ней одной. — Не можешь? А ведь это для игры назначено. А я для игры не назначен, играть нельзя на мне... только сломать возможно!..
Деревянная долгая труба узкой была, но крепкой. И было видно, с каким усилием, напрягши мускулы ручные, он переломил ее надвое. Громко хрустнуло дерево сломленное. И уже легко бросил обломки к подножию золотого трона, к ногам правительницы...
Александр не предполагал, что Андрей может отличаться такой силой...
Женщина смотрела на юношу. Она вовсе не поняла, не разобрала своеобразия его слов. Но она поняла, что Андрей — это что-то лучшее. Александр был такой же, как она. Но Александр еще только учился быть великим правителем, а она уже — была. Александр потому не понимал об Андрее, а она понимала. А Сартак был совсем далеко, и она его не боялась, и не хотела соотносить свои действия с его игрой, а хотела действовать, как ей самой хотелось. И все лучшее в мире должно было принадлежать великой державе, мастера лучшие, лучшие украшения, лучшие книги, и пусть правитель не умеет читать — все равно! Все лучшее — самые прекрасные города, самые небесные кони, все дворцы, серебряный фонтан... и этот юноша, который настолько лучше, насколько серебро благороднее золота...
Она знала, как полагается владеть — как должны глядеться дворцы, какими украшениями украсить себя и что делать с этой живой драгоценностью...
Властно и как-то равнодушно даже она сказала, будто поверх Андреевой головы:
— Иди за мной!..
И в голосе ее слышалась нутряная уверенность в том, что не послушаться ее — нельзя, невозможно...
Андрей, все еще захваченный своими вдохновенными словами и действиями, не мог понять, что происходит... Взревели, тонко взвыли кликушески трубы... Правительница удалилась быстро, и следом за ней — девичья ее свита. И воины окружили Андрея невеликим полукружием, не теснили, не толкали и не принуждали. Но идти он мог теперь лишь в одном направлении — в дверь, еще распахнутую, туда, во внутренние покои. И он пошел, все еще не совсем осознавая, что же случилось, и куда, и зачем...
И дверь затворилась за ним...
И Александр получил еще один урок на будущее, для себя и для своих дальних преемников: лучшее все должно принадлежать великой державе и правителю великой державы, даже если это лучшее — супротивно тебе...
Все выходило не то, не так. Андрей не мог понять и уже мучился своим непониманием. Но ему здесь не давали роздыха, чтобы спокойно все обдумать; его понудили к действию и думать не дали...
Прежде никогда не ложился на постель голым. Но она говорила:
— Все сними, все...
И он покорно раздевался, будто она знала, как надо, а он не знал. А он ведь и вправду не знал. Хотел снять нательный крест. Вот это знал, что, готовясь, приготовляясь к этому делу, грешному, плотскому, следует снять с себя крест и завесить образа. Но образов не было здесь, а снять крест она не позволила, закачала головой черноволосой — нет, нет, нет... Он стоял против нее уже раздетый и прикрыл крестик ладонью. Стыдно было расхристанному; грех, когда крест нательный на виду...
И после, когда лежали, он приподымался телом своим над ней, опираясь на локти; а крестик раскачивался неровно над ее лицом... и она приоткрывала губы... и ловила... губами... И сильными плотными руками охватывала крепко его шею... спину... Руки его подламывались, он утыкался вниз, в ее тело упругое, плотное, сильное и мягкое... Вниз... и знал, что — вниз... А чувство было такое, будто летит вверх, вверх... как во сне полетном...
Она была с ним и никого не допускала в покои эти. Только один слуга, худой, безбородый, лицо одутловатое и весь будто выпитый, приносил кушанья и вино... И Андрей спросил, как же она держит в таком близком услужении мужчину. Она ответила, что этот человек — оскопленный, тайные уды у него урезаны... Никогда прежде не видал Андрей такого человека. Но почувствовал к нему до того жалость, что даже и не решался ни о чем спросить...
И оставшись наедине с этой женщиной, Андрей волей-неволей наблюдал ее, смотрел... Он помнил, какое отвращение было после того первого дела плотского, как не хотел, не желал женщин; одни лишь сны полетные свои желал видеть... А с ней было ему так хорошо... На постели она делалась такая совсем умная, добрая... чуткость нежная являлась в ней... и все для него... ему в насладу... в радость ему она так его ласкала... Он узнал трогательное чувство благодарности женщине за такую ласку и радость такую...