Все эти празднества были — на кожаных подушках перед этими столиками низкими — ноги скрещенные... Розовоцветные кусты большого сада и плещущие его родники... Своды красной каменной палаты... Грохотанье бубнов, завывание труб и пение славутное многоголосое... Бесчисленные чаши с вином и сладким кобыльим молоком квашеным... Блюда, заваленные яркими цветными плодами привезенными... Груды, горы темные зажаренной крепко баранины и конины... Густой терпкий сладкий дух благовоний... Факелы...
Но Чика на тяжелый дух, видать, не жалился. И сидел в своей одежде, в лазоревой рубахе, никаких новых роскошных нарядов не было на нем... Будто окружившей его роскошью — принимая — пренебрегал... Неужто понял? Что? Что понял? Что мог понять?..
Александр смотрел... Как все — кроме него и франкских, италийских людей — накидывались на поданное мясо — хватали, рвали руками — игра — кто скорее, кто сильнее... В становище летнем ханском он играл в такую игру... Андрей брал помалу... Ханша вступала торжественно. Платье переливалось, будто огнями. Покрывало спускалось за плечи — от навершья короны до пят... Обнимала Андрея за плечи, за шею, не таясь... Подносила к его губам, к самым губам его, чашу золотую с темным крепким вином, от которого козьим мехом несло, и крепостью плодовой, и смолой... Он отстранял ее руку, брал чашу из ее пальцев и пил... На лице его являлось выражение лихости... Пожалуй, прежний Андрей не глядел с такою лихостью и не был так свободен в своих движениях... Она понуждала его пить еще и сама пила. И всякий раз, когда он уступал ей и пил еще, она смеялась и била в ладони, как маленькая девочка...
Тихий Александр сидел вместе с франкскими и италийскими послами. Она посмотрела и спросила громко:
— Почему вы не пьете? — и насупилась детски — обиженная девочка из кочевья. — Надо пить!..
И тогда Андрей сказал негромко, но отчетливо:
— Я не хочу, чтобы ты их принуждала...
И она посмотрела на него, как девочка, которую утешили, и не принуждала их более...
Андрей поднялся со своего места высокого и пошел... К Александру?.. Нет... Сел подле франкского посла и велел толмачу переводить свои слова. Александру не говорил ничего... Стал говорить послу... Был в опьянении, но говорил хорошо, складно, легко... Говорил, что любой человек, даже самый низкородный, может в духовном мире сделаться значимым, добиться... как святой Андрей Константинопольский, ведь он рабом был, а сподобился Божественных видений... «А мученичество деда моего, Андрея Боголюбского, искупило его мирские грехи и явилось ему наградой...»
Андрэ Лонжюмо слушал внимательно, для того чтобы после записать...
— Прав я? — Андрей произнес это скорее утвердительно, нежели вопросительно. Он сказал это Александру, обращаясь к нему так, будто ничего и не случилось, и не расставались они...
— Прав, — повторил Александр и заставил себя улыбнуться. Но Андрей, увлеченный своею речью, не ответил ему улыбкой и снова обратился к своему слушателю...
Александр подумал, что самое неодолимое в Андрее, самое то, делающее брата непонятным и даже опасным, — то, что он как будто и не извлекает никаких уроков из мирской жизни, не научается простым козням...
Теперь видел Андрея даже и почасту — на пирах. Но поговорить не довелось. И после Андрей уходил... во внутренние покои... к ней... И никто ведь его не гнал... Александр думал с досадой, что Андрей мог бы улучить время и поговорить с ним... А, впрочем, зачем? Что бы это дало? И без того ясно: никаких козней Андрей не строит, не может... И кто знает, не на этом ли свойстве Андреевой основал свою игру Сартак...
Уже несколько раз Огул-Гаймиш устраивала для своего возлюбленного его любимую охоту — степную верховую гоньбу за лисицами и волками. После каждой охоты — шумный обильный пир. И казалось, конца этому не будет... Александра уже одолевало нетерпеливое желание уехать отсюда... Вернуться к Сартаку... оставить Андрея здесь... И вдруг откровенно говорил себе: и пусть его прикончат вместе с ней... А ясно было, что ее прикончат, недолго она поиграет... Но Александру нельзя было уезжать; он понимал, что пока надо просто доиграть затеянную Сартаком игру; доиграть, как задумал Сартак... В конце концов она должна принять решение, объявить это свое решение и отпустить их... И если она решит оставить при себе Андрея... Если она глупа настолько... Если Андрей настолько глуп и готов здесь пропасть в самом скорейшем времени... от ножа, от яда, от пальцев беспощадных, стиснутых на горле... Но она не настолько глупа, чтобы потерять так скоро все, чего добилась... Все равно потеряет... Но оставить при себе Андрея — значит потерять скоро... Нет, не настолько глупа...