Анка, пестунья, встретила его с какою-то новой для него почтительностью, даже робостью. Она постарела за время его путешествия, не расцеловала его в обе щеки, не назвала большеушим; робко как-то взяла его руку правую и поцеловала тыльную сторону ладони. Он тоже смутился и сказал ей, что вспоминал почасту в пути о ней, и о Льве вспоминал, все перенятое у Льва сгодилось ему... Но это не было совсем правдой, вспоминал он вовсе редко... Уголком плата головного отерла она большую светлую слезу, скатившуюся извилисто в морщинистой коже щеки худой, ввалившейся...
— Рученьки твои обветрились... — тихонько сказала.
— Сгладятся, — отвечал он, — я масла особенные привез, мягчительные...
Она закивала даже заискивающе как-то...
Она знала, что его рукам надо быть гладкими, он и сам теперь знал это и не спрашивал себя, зачем, почему; были такие знания, о которых себя спрашивать, пытать — в мыслях топких вязнуть понапрасну... А она много о нем знала, сказать не умела, а знала... Ей он мог довериться, себя доверить... Ему теперь надо было выбрать, сыскать себе немногих людей, коим себя доверить возможно было бы... Ей — возможно. Но ведь ему нужны люди для дел правления, вот каких сыскать нелегко... Он шутливо спросил ее, поедет ли она с ним во Владимир. Она посмотрела испуганно. Он понял — да ведь не знает еще. Сказал ей. На лице ее сморщенном явилась какая-то скривленная улыбка блаженного безумия. Она смотрела на него пристально и вдруг протянула, как малая девчонка:
— Не верю!.. Не-е...
— Смотри!.. — показал ей шелковый сверток с печатью — ярлык из Каракорума, ярлык на великое княжение...
Она закрестилась мелко, суетливо. И вдруг уронила руку книзу, снова остановила на его лице печальный взгляд...
— Усы у тебя... — улыбнулась неуверенно, — волосики... — протянула руку, но будто не решилась коснуться...
Он сказал ей, что во Владимире отдаст ей ключи от кладовых и сундуков, она будет хранительницей его дома, и пусть прислугу подберет по своему усмотрению...
А и вправду у него пробились усы. И волосы русые он пустил расти...
Танас вывел к нему свою жену. Она глядела и смущалась, как подобает. Как велел ей муж, поднесла Андрею чару с вином и поцеловала, но все же не в губы — в щеку. Приятно было ощутить прикосновение молодых губ. Она посматривала на Андрея. И он понял, что было в ее взгляде: она об Андрее и прежде слыхала, но не полагала, что он до того красив... Он теперь свою красоту знал твердо, и потому выдавалась красота его ярче прежнего, да и сделалась иною — возрастная, почти мужеская красота... Ярослав приказал и детей принести, двое совсем малых, крошечных у него уж было. Прислужницы внесли детей. Меньшой был совсем еще младенец. Старший — годовый. Андрей подошел к нему близко и, забавляя, повел пальцем перед его личиком. Мальчик потянулся ручками к тонкому кольцу с латинским именем отпущенного Андреева пленника. На короткое время Андрей отдал племяннику свою правую руку в полное владение, и тот всласть потеребил палец с кольцом. И уж надул щечки, когда Андрей осторожно отнял руку. Но заплакать маленький не успел, отец приказал унести детей.
Танас добрым был отцом и супругом, жену любил очень сильно, брак его был по любви, жена его была не княжеского рода, дочь боярина, и никаких выгод для правления не принес Ярославу этот брак. Но зато Ярослав был счастлив, наложницы ни одной не завел, жены одной было довольно ему.
Андрей понимал, что, выводя к нему жену и детей, Танас показывает свое к нему доверие, даже готовность подчиниться Андреевой власти, Андреевой воле. Ярослав знает, что воля Андреева злой не будет, власть не будет тяжкой...
Ярослав искренне радовался приезду Андрея...
— Ладно это, Андрейка, что тебя они предпочли, кановичи, перед Александром-то нашим...
Андрей, скупо отмеряя слова, что ему не свойственно было прежде, заговорил о том, как надо бы зажить — с Ордой не ссорясь, но и не касаясь, не заискивая... А там — как Бог даст!..
Но Ярослав показал внезапно, что вовсе не так прост...
— Ярлык-то у тебя ханский, дозволение на великое княжение...
Недоговорил, будто предлагал Андрею самому договорить.
Лицо Андрея приняло выражение обиды и от этого странно сделалось величавым и замкнутым.