Тихий стук в дверь. Она знала: он! Была неприбранная, простоволосая, да что в том!.. Он вошел и заговорил. Чувствовалось желание примирения. Серьезен был. Говорил, что они должны поговорить все втроем: он, она и Александр... обсудить... Александр поймет, что намерения отца относительно Андрея, нет, никому из сыновей Ярослава не угрожают... А если Александр приведет веские доводы, если Александр неоспоримо уверен будет в угрозе... что ж, тогда Ярослав просто откажется от своих планов...
Я ведь ни от кого, и менее всего — от тебя, не скрываю привязанности своей к Андрею. — Ярослав говорил почти мягко. — Ты сама видишь, каков Андрей в сравнении с другими моими сыновьями, — в голосе отца быстрым пламенем взвилась горячая тревога, — не удержать Андрею удела. И единственное, чего мне нужно: знать, что жизнь Андрея устроена, что он под надежным покровительством новых родных, которых я изберу для него... И право, ничего более!.. Но если Александр...
Она уже не вслушивалась в этот мягко плещущий поток его слов, только слабо кивала. Что-то жуткое было для нее в этой его мягкости. Он победил, победил окончательно. И ее, побежденную, сломленную, несло этим потоком... к завершению всего... к смерти!..
Он сказал, что уже с утра начнут сбираться, а днем выедут. Ее даже не испугало такое его решение, не испугала эта поспешность. Ведь все равно все кончено...
Он вдруг чуть подался вперед, вгляделся в нее своими темными, глубокими, будто замершими плоско глазами. Жутко ей сделалось, потому что проблескивала в этих глазах искренняя тревога, а пристальность была страшная — насквозь... И он сказал, что она выглядит больной и пусть она успокоится, пусть ложится сейчас...
— Я пришлю тебе Марфу...
Это было — конец! Эти простые слова, эта простая заботливость. Она знала, что прислужница Марфа — его наушница; всегда знала, но приходилось мириться... И теперь это было — конец! Никого из верных ей уже к ней не допустят. И у двери в ее покои уже наверняка встали, поставлены на карауле его люди...
Андрей завтракал, когда позвали его к отцу. Князь, в дорожном платье, скоро и обыденно уведомил мальчика о том, что едет в Новгород. И добавил, понизив голос:
— В Орду я сбираюсь, в Сарай. Нельзя мне без совета с Александром, сам знаешь. Он старший у меня, возрастный совсем... — Помолчал толику малейшую времени. — Княгиню уговорил ехать, плоха она мне глядится. Боюсь, не будет ли это прощанием ее с Александром... — Отец говорил доверительно; понимал, что Андрей, его Андрейка, хотя и не любит мачеху, но по-человечески пожалеет ее... — Обо всем, что я тебе сейчас говорю, ты помалкивай. Своим, Анке и Льву, так уж и быть, поделись, а так, помалкивай...
У Андрея и не было близких после отъезда Танаса. Поделиться Андрей мог только с теми, кто вырастил его, с кормилицей своей и пестуном... Но он не понял, что князю нужно, чтобы пошли толки о его будущей поездке к хану, и о недужности Феодосии (впрочем, она ведь и вправду прихварывала последнее время), и о том, что отец не желает ехать в Орду, не посоветовавшись с сыном... Анка и Лев, да и другие ближние княжеские слуги поняли все. И толки пошли. Ближние прислужницы и слуги княгини не ехали в Новгород... Однако Ярослав не строил иллюзий. Обмануть Александра во всем не удастся. Но скрыть от него то, что покамест следует скрывать...
Гонец от отца предупредил Александра: князь и княгиня выехали в Новгород. Александр положил встретить их поезд и быстро собрался. Он отправился верхом с немногими ближними дружинниками. Но на полпути второй гонец принес весть о скоропостижной кончине матери. Она умерла от внезапно приключившегося колотья сердечного...
Александр бешено погнал коня. Едва не грянулся с коня оземь у саней. Лицом припал к груди матери и разрыдался бурно, словно этим потоком слез всю тяжесть, всю тяготу жизни своей, бытия полководца и правителя изливал. Приподнял голову и сквозь слезы видел гладкое мертвое лицо матери, чуть приоткрытые глаза и посинелые сжатые губы... Что сказала бы она любимому сыну?.. Отец сидел рядом с ней в санях, скорчившись, прижав смуглые ладони к лицу, осиротевший... Александр бросил на него мгновенный пристальный, странный на заплаканном лице взгляд. И снова головой черноволосой — шапка меховая скинута была на снег — поникнул на материнскую грудь...
Княгиню Феодосию погребли в Новгороде, в усыпальнице Юрьева монастыря.
— Следует выбить на плите каменной положенную надпись о том, что княгиня матерью была всем твоим детям, как венчанная твоя, единственная перед Богом супруга, — строго произнес Александр, обращаясь к отцу,