Следующий куплет я спел уже не дурачась, а вполне серьёзно:
В лизиных глазах зажглась надежда, и она поверила, что так и будет, я вернусь, и ничего плохого не случится.
Третий куплет вышел у меня со всем моим чувством:
Лиза смотрела на меня сияющими глазами, из которых исчезли подавленность и страх неизвестности. Эх, товарищи Долматовский и Богословский, у меня нет слов, как я вам благодарен!
Пашка мечтательно произнёс:
— А я вот тоже хочу победить эту гидру, этой самой контрреволюции, вернуться и тоже встретить свою девушку. И жениться, понятно, вас всех на свадьбу позвать.
— Э, брат, сначала я! — смеясь возразил Ваня Гусь. — Моряки завсегда у барышень антирес вызывают поболее вас сухопутных.
— А и лады, мне не жалко, — не стал спорить Пашка. — Давай сперва ты всех на свадьбу зови, а потом вскорости и я.
На следующее утро в последний день нашей работы в милиции меня внезапно вызвал к себе Розенталь:
— Кузнецов, отправляйся в ЧК нашего района, там тобой товарищ Петерсонс интересуется. Останешься в его подчинении, сколько скажет.
— А как же мобилизация? — удивился я.
— В ЧК всё скажут. Всё, давай, двигай, — отмахнулся Розенталь, и мне ничего не оставалось как выйти из кабинета и отправиться в ЧК Городского района, сказав перед уходом об этом Никитину. Интересно, что в ЧК понадобилось?
К Петерсонсу меня пропустили без вопросов. Он, увидев меня в своём кабинете, на секунду наморщил лоб, припоминая, а потом поприветствовал:
— А, товарищ Кузнецов, заходи, заходи.
Я поздоровался, и он продолжил:
— До нас дошли сведения о твоих грамотных и находчивых действиях против белогвардейской сволочи в Ярославле.
— Ну так я не один там был, — возразил я, — с напарником, товарищем Никитиным.
— В телефонограмме больше про тебя сказано, — отметил чекист. — Ярославский военный комиссар очень тебя нахваливал. Такие люди в борьбе с контрреволюцией нам нужны.
— Милицию мобилизуют, — напомнил я. — Завтра в Красную армию уходим.
— Не вы одни, — сурово сказал Петерсонс. — Мы тоже совместно с латышскими стрелками формируем сводный отряд на очень важное для нашей Советской республики направление. Пойдёшь с ними. Розенталю я позвоню. Через два дня сбор, за неявку спросим по всей революционной строгости. Всё понятно?
— Так точно, — вырвалось у меня. Петерсонс посмотрел, но ничего не сказал, только кивнул, что, мол, свободен. Я только уточнил, куда и когда явиться.
Сообщил об этой новости Лизе и Пашке с Ваней. Парни даже огорчились, думали, вместе воевать будем. Мне тоже было не очень уютно идти без друзей, но что поделать. Паша даже попросил:
— Придите хоть с Елизаветой нас проводите. Песню свою спой, очень она понравилась.
— Само собой, придём, — пообещал я.
Назавтра был сбор уходящих в армию милиционеров со всех участков милиции Москвы. Собирались у Моссовета, у наскоро сбитой дощатой трибуны, над которой висело красное полотнище "Все на защиту завоеваний революции!" Части Красной армии формировались по территориальному или профессиональном принципу, из рабочих одного завода или жителей одного населённого пункта, и эти полки потом так и назвались. Так и милиционеры шли в свой полк Народной милиции, который с этой площади должен был отправляться на вокзал и грузиться в эшелон.
Я пришёл с Лизой проводить наших ребят, неся на плече футляр с баяном. Какой-то оратор эмоционально говорил речь, не запинаясь и безо всякой бумажки. "Умеют же люди! — удивился я, — Так долго говорить по делу и не сбиться". Собравшиеся внимательно слушали, кивали, поддерживали оратора согласными выкриками, и были словно захвачены той энергией, исходившей от неизвестного мне общественного трибуна. Как же это не было похоже на позднесоветские речи по бумажке с тяжеловесными канцелярскими оборотами, с пустыми застойными глазами и полным равнодушием позднесоветских слушателей.