Селена слабо улыбнулась мне и спрятала лицо, укутавшись в одеяло. Я некоторое время наблюдал за её тихим, мерным дыханием, не замечая, что понемногу проваливаюсь в сон.
— Хёнджин…, — через некоторое время тихим голосом промолвила Селена.
— М? — почти без участливо ответил я.
— Расскажи, как ты смог пережить те четыре года? — попросила она.
Последовала тишина. Мне не хотелось говорить о своём прошлом, вспоминать и проживать его вновь, но мне казалось, что она должна знать. Решившись, я заговорил, как можно тише, словно нас могли подслушать.
— Не знаю, Сэл… Может, мне помогла поддержка матушки. Может, сила воли, к которой меня приучали с самого моего рождения. А, может, и что-то другое. Каждый день нахождения в том концлагере я наблюдал за жестокостью своих сонсэннимов, которые путём насилия и безжалостности воспитывали нас, детей, не понимающих и не осознающих, что они вообще там делали. Думаю, что я морально был сильнее их всех, и только поэтому смог выжить в этом аду. Но скажу одно: я рад, что этот промежуток времени закончился и что я смог измениться, взяв все свои силы в руки.
Я опустил голову, заглядывая в её глаза. В темноте они казались, как лунное затмение: чёрные и от того притягательные. Она не стала отводить взгляд, и я почувствовал, что ещё чуть-чуть, и поцеловал бы её. Я почему-то думал, что она не была бы против.
Мне вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к её губам, снова почувствовать их на своих, как сегодня днём. Но понимал, что между нами ещё осталась некая пропасть, которая из-за её гордости всё никак не хотела исчезать. Несмотря на то, что она уже дала себе слабину.
— Хорошо, что мы поехали в горы в осенний период, — неожиданно выпалил я, стараясь перевести разговор в другое русло.
— Что ты имеешь ввиду? — недоумённо приподняв бровь, спросила Сэл.
— Если бы мы тут оказались зимой, в период жутких морозов и сильных метелей, для того, чтобы согреть тебя, нам бы пришлось раз…, — я резко умолк и, поджав губы, осознал, что только что сказал. Чёртов извращенец.
— Что?
— Впрочем, не важно. Сейчас не так холодно, но ты сильно дрожишь. Одеяло не помогает? — перевёл тему я и начал снимать с себя утеплённую куртку-бомбер с азиатскими узорами и иероглифами, которую купил в Сеуле как раз для поездки в Россию. «Хочу выделиться» — тогда я сказал Тэю.
— Ты что делаешь? — насторожилась она.
— Разве не видно? — сняв, я накинул её поверх одеяла, ведь внутренняя сторона была сухой и ещё тёплой.
— Подожди, а как же ты? Ты теперь совсем раздетый, заболеешь ещё!
Я с дерзкой ухмылкой посмотрел на неё, поражаясь её глупому вопросу.
— Нэ будереён ёнккот*, ты как-то быстро забыла то, что я прожил четыре года в горах, где много чему научился в жуткие морозы и ледяные ветры. А в нашем случае, только тёмная ночь, холодный ветер и сильный дождь, не более. Так что, это слишком просто для меня, — немного гордо воскликнул я, и Селена тихонько рассмеялась.
Оставшись в одном тонком пуловере, я скрестил руки на груди, пытаясь их согреть, и снова откинул голову назад. Благо, Селена не заметила, как дрожат ладони от холода.
— Хёнджин, скажи… Ты когда-нибудь любил? Например, Юн-Хён… — вдруг спросила она, и я вздрогнул.
Не открывая глаз, я ушёл в размышления. Когда-нибудь любил?
Да. Любил. Я так думал. Мне казалось, что моя самая настоящая любовь — Юн-Хён. Настолько, что собирался связать себя с ней узами брака. Да только это оказалось не любовью. Я в принципе не знал тогда, что такое настоящая любовь.
Но что же это было? Наваждение? Слепая страсть, прикрытая ширмой благородных намерений? Скорее, попытка найти в другом человеке отражение себя, своих идеалов.
Юн-Хён была прекрасной, утончённой, соответствующей всем моим представлениям об идеальной спутнице. Но, как оказалось, этого недостаточно.
Любовь — это не соответствие, это резонанс. Это когда две души начинают вибрировать в унисон, создавая мелодию, которую невозможно сыграть в одиночку.
С годами я стал понимать, что настоящая любовь — это не фейерверк, а глубокий и тихий океан. В нём могут быть штормы и бури, но глубина и спокойствие всегда возвращаются. Это принятие другого человека со всеми его недостатками, это готовность быть рядом и в радости, и в горе.