Я сглотнула, и где-то в глубине живота внезапно встрепенулись, затрепетали бабочки. Сердце забилось, отдаваясь неистовым пульсом где-то в горле. Я чувствовала, как тёплый воздух вокруг его тела обволакивает меня, словно невидимый, ласковый кокон.
Лёгкий, свежий аромат его одеколона щекотал ноздри, стирая последние остатки самообладания. В голове мелькали обрывки мыслей, как осколки разбитого зеркала, — в них я тщетно пыталась разглядеть хоть какой-то смысл.
Ещё шаг – и он склонился надо мной. Невольно я зажмурилась, в предвкушении того, чего одновременно боялась и желала. Его дыхание, тёплое, как предвестие летнего дождя, коснулось моей щеки, и по телу пробежала волна мурашек. Разлепив веки, я встретилась с его взглядом, в котором плескались нежность и какое-то трепетное волнение.
— Ты такая красивая, когда смущаешься, — прошептал он одними губами, и я почувствовала, как щёки вспыхивают с новой силой.
Что ответить? И нужно ли? Слова казались неуместной шелухой в этом безмолвном диалоге, где всё было сказано без единого звука. И даже этот миг, такой хрупкий и важный, позволил мне на время забыть о том, кто заботился обо мне всё это время. О Вениамине…
Он вновь подался вперёд, и я, повинуясь зову сердца, снова закрыла глаза. Лёгкое прикосновение его губ к моей щеке, и я распахнула веки, услышав его голос, тихий, немного хриплый от сдерживаемого желания.
— Нэ маеум ккок* (цветок моего сердца), я не позволю себе такую наглость: бессовестно украсть поцелуй. Даже если очень хочется. Я лучше подожду того момента, когда ты будешь готова.
Внизу живота что-то заныло, и я подавила жалобный стон, не желая мириться с его словами. Тэян отстранился от меня и прошёл к столу, возвращая меня в реальность.
Мы сели за стол, разливая чай и угощаясь печеньем. Я прошептала слова благодарности за шоколад, он в ответ лишь едва заметно улыбнулся и метнул на меня мимолётный, но многозначительный взгляд. В тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о чашки, мы просидели до последнего глотка чая.
Тэян учтиво встал и, забрав мою кружку тоже, направился в ванную, чтобы помыть их. Я мигом подорвалась и преградила ему дорогу.
— Что ты делаешь? — спросила я, а он посмотрел на меня так, словно я задала глупый вопрос.
— Как это что? Иду мыть кружки…
— А зачем? Ведь гость у нас ты, а соответственно, мыть должна я! — возразила я.
Тэян нахмурился и чуть склонил голову вбок. Пряди его волос упали ему на лицо, и мне неистово захотелось их заправить.
— С чего ты это взяла? У меня есть руки и ноги, и я вполне самостоятельно могу за собой убрать, — ответил он, не позволяя мне забрать у него кружки.
— Дело не в этом, Тэй…
— Кажется, я понял, — перебил он меня. — У вас, в России, так принято, верно? Где девушка обязана за всеми убирать?
— Нет, что ты. Ты не так понял. Просто мне неловко, когда за мной убирают, — я засмущалась и опустила голову.
Тэян склонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания, и заставил встретиться взглядом. Его губы тронула легкая улыбка. Он смотрел на меня долго, глубоко, и в его зрачках, словно в бездонных омутах, зажегся крохотный, но яркий огонек нежности.
Комната разом лишилась четкости, став лишь размытым фоном для его глаз, в которых отражалось безмятежное спокойствие и искренность. В наступившей тишине номера вдруг зазвучал его голос — тихий, но такой глубокий, обволакивающий.
— Нэл… Не нужно стараться мне угодить. Ты так много переживаешь. Зачем? Если тебе так хочется помочь, просто присоединяйся ко мне, — беззаботно произнес он, легонько потрепав меня по голове, и, словно ничего не произошло, направился в ванную.
Я же осталась стоять посреди комнаты, будто вкопанная. Что это сейчас было? Быстро обведя взглядом комнату, я заметила на подушке аккуратно сложенный лист бумаги.
Подойдя к кровати, я осторожно взяла записку и развернула ее. Там, каллиграфическим почерком, было выведено стихотворение. И, что самое удивительное, на русском языке.
Нелли:
Я видел тебя у обрыва