— Ты мне нравишься, Хёнджин. И не смей даже думать, что я тебя не дождусь. Попробуй только заговорить об этом, и я тебя уничтожу, — её голос, тонкий, как струна, звенел от едва сдерживаемых эмоций, а ресницы трепетали, пытаясь удержать хрупкие слёзы, готовые оросить прекрасные черты её лица.
Лёгкой, едва заметной улыбкой, тронувшей уголок рта, я провёл пальцами по её щеке, стирая единственную, осмелившуюся пролиться слезинку. Я давно чувствовал, что мои чувства взаимны, но долгое время не хотел признаваться в этом даже самому себе.
Но сейчас, в моей нынешней ситуации, размышлять о чувствах было непозволительной роскошью. Да и возраст наш, чего уж греха таить, был ещё слишком юн для такой серьёзной игры.
— Я знаю, Юн-Хён. И ты мне очень нравишься. Наша встреча станет для меня настоящим счастьем. Я буду ждать её с нетерпением. Я вернусь, — мой голос, стараясь быть как можно более успокаивающим, развеял её тревогу.
— И тогда мы будем вместе?
Я заключил её в объятия, склонив голову к её макушке, вдыхая тонкий аромат её волос.
— Да, Юн-Хён. Будем. Я обещаю!
***
Одиннадцать лет назад
Хлыст. Удар. И кровь, горячая, обжигающая, стекала по моему телу.
Год. Целый год я пробивался сквозь этот ад, этот проклятый лагерь бойцов. В первый же день нам обрисовали всю жестокость будущего.
Самое страшное — отец, слыша все это, осознавая весь риск, ни разу не сказал мне, что я справлюсь. Ни разу не дал понять, что дом всегда открыт для меня. В тот день я возненавидел его всем сердцем.
А сегодня… сегодня я проклинал его, взывая к каждому богу, что только есть на свете.
Снова удар. Второй. И еще шесть стерпеть.
Спустя пару месяцев, как я пробыл тут, смог обзавестись парой друзей. Ах да, извиняюсь. Моими соперниками и врагами. Ведь здесь нет друзей и никому нельзя доверять.
Но мы сумели. И ночами, когда тишина окутывала лагерь, мы ускользали из своих темных келий, чтобы под бездонным, звездным небом поговорить, поделиться тем, чего нельзя было произнести вслух днем. Почти за год мы сплелись так тесно, что стали единым целым, спина к спине, готовые прикрыть друг друга от любой угрозы.
Лишь сегодня наш сонсэнним* узнал обо всем. И теперь нас ждет жестокое наказание. Благо, мы втроем были к этому готовы.
Удар. Третий. И вслед за ним — грубый, шершавый голос:
— Неужели вы так и не усвоили данный урок ещё в первые недели вашего пребывания здесь?
Я ощущал, как новая порция горячей крови стекает по спине, но ни звука не издал. И не собирался, вплоть до последнего удара плети. Не ведомо мне, каким колдовством владели наши наставники, но после подобных экзекуций не оставалось ни единого шрама. Я склонялся к мысли, что, быть может, в их распоряжении была некая чудодейственная мазь, или же так влиял здешний климат.
Мы находились за сотни километров от нашего мегаполиса. Здесь властвовали лишь деревья, дремучие леса, кустарники и цветы. А ещё — горы, чьи вершины украшал вечно меняющий облик снежный покров.
Встречи с родными были дозволены лишь считанные разы в году. Но если в твоей истории значилось более трёх наказаний — то лишь однажды. И, как ни парадоксально, это было моё первое.
Не знаю, какими судьбами мне удалось выжить в этом ужасном, Богом забытом краю, но я справился. Целый год остался позади. Да, впереди маячили ещё три невыносимых года, но я дал себе слово: я выстою и выживу!
Это время стало безжалостным испытанием для двадцати юных душ, чьи тела и дух не выдержали напряжения. Они живы, но их ждет долгий путь к исцелению — месяцы, а некоторым и годы восстановления.
Ирония судьбы: полиция была бессильна. Лагерь, официально зарегистрированный, принимал детей, наивно верящих своим опекунам, отдающим их в руки неизвестности. Уголовного дела, разумеется, не могло быть.
Удар. Четвертый…
Я стиснул зубы, ощущая, как огненная боль от плети вновь обжигает прежнее место. Бросив взгляд на друга, я увидел слезы, стекающие по его щекам. Для него эти истязания были куда мучительнее.
Его тело и так было хрупким с самого начала. Родители, наивно полагая, что здесь из него выкуют сталь, отправили его в эту обитель боли. Я не мог понять их логику, их слепую веру. Взрослые, казалось, были куда более беспечными, чем мы, дети, познавшие горечь реальности.